Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

кругами, – сказал он. – Я думаю, мы должны четко определить, чего мы хотим достичь и что представляется наиболее важным, а все остальное пока отбросить. В первую очередь, насколько я тебя понял, Кэт, ты хочешь создать некую группу или коалицию, состоящую из нас и, может быть, других заинтересованных врачей общей практики и квалифицированных специалистов по вспомогательной медицине, чтобы вам, докторам, было проще определять, к кому из нас вы можете со спокойным сердцем отправлять своих пациентов, если они об этом попросят, а к кому – нет.

– Ну, более или менее верно, да.

– Но, во-вторых, тебе бы хотелось устранить тех, кто может быть реально опасен. Надувательство повсюду, но люди всегда были и будут открыты по отношению к нему, так что, получается, выбор остается только за ними: и астрология – это надувательство, и лечение кристаллами – это надувательство.

– Свечи в ушах у детей.

– Иридодиагностика[255].

– Рефлексология.

– Нет, это серьезная наука, – вставил Ник Гайдн.

Кэт подняла руку:

– Пожалуйста, продолжай, Эйдан.

– Спасибо. Что нас действительно должно волновать, как мне кажется, так это те люди, которые выдают лекарства, и те, кто может причинить реальный физический вред, – твои хилеры.

– Мне хотелось бы еще добавить, что больше всего вреда наносят те, кто из-за недостатка знаний может не заметить что-то очень серьезное в состоянии пациента. Они приносят вред по умолчанию.

– Может быть, разделим обязанности? Кэт, ты вроде бы собиралась спросить своего брата по поводу вмешательства полиции?

– Да, хорошо. И мы все можем начать делать заметки по поводу тех представителей нетрадиционной медицины, с которыми мы сталкиваемся.

– Может, придумать какую-нибудь симпатичную цветовую схему? Красный – для опасных, голубой – для тех, кто вроде ничего, зеленый – для тех, кого можно активно рекомендовать, – предложил Ник. – Чур я буду за зеленых.

– Важно то, кто будет за красных, – сказал Эйдан Шарп.

Запись

Конечно, я не рассказывал тебе. Как я мог тебе об этом рассказать? Только сейчас ты впервые об этом услышала. Мне удавалось скрывать это от тебя все эти годы, и я очень горд собой, потому что, если бы ты узнала, мне пришлось бы исчезнуть где-то на другом конце света, ведь, хотя это была и не моя вина, ты всегда винила во всем меня.

Я трудился с невероятным упорством, не спал ночи напролет, изучая предметы, которые давались мне с таким трудом, – нагромождения химический формул, фармакология, тропические болезни, – все, что мне казалось совсем неинтересным, но что мне необходимо было знать. Это все были просто средства достижения моей цели, и только мысль о том, что скоро все это закончится, придавала мне сил двигаться дальше. Я никуда не ходил, ни с кем не общался, и в конце концов люди перестали приглашать меня даже на кружку пива вечером. Они довольно быстро поняли, что им в любом случае будет отказано. Я был изгоем и зубрилой, они не могли понять меня и не очень-то пытались. В глубине души я был бы не против иметь пару друзей, людей, с которыми можно было бы поговорить, но мне претили шум и панибратство, которые царили в баре медицинской школы, грубый юмор, непристойные разговоры, а больше всего – шутки практикантов. Так что, когда я не занимался и не был в морге, я шел бегать. Я стал очень подтянутым, и мне нравилось это чувство силы и скорости, с которыми я преодолевал улицы и проселки, пересекал болота или пробегал много миль по пустынным пляжам. Бег. Хотелось бы мне и сейчас им заниматься. Я и сейчас довольно подтянутый и не забываю про свои полчаса тренировок по утрам и вечерам, но, с тех пор как я сломал ногу, я уже не мог бегать так быстро и далеко, так что я прекратил. Я предпочитаю делать что-то хорошо или не делать совсем.

Я работал. Иногда казалось, что я больше ничем и не занимался – только работал и бегал, бегал и работал, но на самом деле я был сконцентрирован на конечной цели.

Если бы я только не был таким нетерпеливым и не попытался ускорить ее приближение. Если бы я только не сделал одну-единственную ошибку и меня не обнаружили.

Я был по-настоящему ошарашен, когда совсем недавно узнал, что студенты-медики во многих учебных заведениях больше не вскрывают трупы, как и школьники, изучающие биологию по расширенной программе, больше не вскрывают рыбок, лягушек и так далее, как это делали мы. Компьютерные программы, виртуальная реальность, схемы, диаграммы и пластиковые модели заменяют вскрытия, и многие нынешние студенты-медики могут первый раз погрузить скальпель в настоящую плоть только в операционной.

Мы изучали свое ремесло как положено. Но тела, которые мы вскрывали в первые годы, имели слишком отдаленное сходство с живыми людьми или даже с недавно умершими. Они были высохшими и древними, законсервированными и какими-то ненастоящими, и хотя они выполняли свою функцию и были для меня достаточно интересными, мне хотелось большего, и когда я впервые зашел в кабинет патологоанатома, сразу понял – я нашел что искал. Я стал ходячим анекдотом для своих одногруппников, но старший медицинский персонал восхищался моей амбициозностью и серьезностью, и я это знал, они явно выделяли меня про себя как одного из своих, как будущего коллегу. Они видели слишком мало таких, чтобы позволить себе смотреть на меня с равнодушием. Студенты-медики, которые хотят стать патологоанатомами, – это редкость, даже в нашу эпоху красочных телевизионных шоу.

Это место стало для меня вторым домом. Ближе к концу я ходил на посмертные вскрытия каждый день, иногда по два раза.

Через какое-то время, разумеется, просто смотреть стало недостаточно, меня это уже не удовлетворяло. Я хотел начать делать работу сам, и мысль о том, что мне придется ждать еще несколько лет до тех пор, пока я стану достаточно квалифицированным и изучу еще множество других дисциплин, была для меня крайне мучительной. Однажды ночью я поднял взгляд от «Врожденных заболеваний глаз» и четко осознал, что мне надо делать. Это было так очевидно, что я даже не понял, почему эта мысль не пришла мне раньше, но, как только она мною овладела, я перешел от идеи к плану ее осуществления всего за пару минут. Я уселся с блокнотом, позабыв о глазах, и начал думать, и меня переполняло такое возбуждение, какое раньше мне было неведомо.

Двадцать два

Сэнди вышла из душа, завернувшись в длинное полотенце, когда радио на ее