Осколок рая - Ник Картер

почувствовал, как тот вонзился в глаз преподобного, лопнувший с громким хлопком. Стекловидное желе потекло по тыльной стороне ладони; преподобный с криком упал. Мика схватил его за лодыжку. О нет. Ты никуда не уйдешь. Ярость Мики была непреодолимой. Он перевернул бьющееся тело Эймоса Флешера.

– Мой глаз! Мой глаз, мой глаз, мой глаз! – вопил преподобный. Мика схватил его за вонючие волосы и снова и снова ударял головой о землю.

Преподобный вскоре обмяк. Мика подполз к фонарику и посветил на Флешера. Тот лежал без сознания, его нос был разбит, из ноздрей текла кровь.

Мика перевел луч на Эллен. Ее веки трепетали. Он подполз к ней.

– Ты можешь встать?

– Мика? – Она моргнула, щурясь от света. – Где мы?

– Там, где нам быть не стоит. Так ты можешь встать?

– Думаю, да.

Мика поднял штык. Поводил фонариком вокруг, пока свет не упал на ребенка. Теперь тот лежал лицом к нему, и его глаза были устремлены на него с лихорадочной жаждой.

«Отдай мне его, – сказало существо. – Обманщика».

«Да, – подумал Мика. – Вы стоите друг друга».

Мика подошел к Флешеру. Ударил преподобного коленом в позвоночник; Флешер застонал и сплюнул кровь. Мика с мастерством врача разрезал рубашку Флешера, обнажив его бледную спину, и легко прижал его к камню. Преподобный заблеял и закричал:

– Отец! Не позволяй ему причинить мне боль!

Но мольбы не помогли. Дряблый рот младенца открывался и закрывался, пока он наблюдал за обоими мужчинами жадными, дикими глазами.

Мика вонзил штык в спину преподобного на ладонь выше бедер (преподобный завизжал, как поросенок на бойне), затем проделал там борозду… Он приступил к этой работе с усердием, с каким всегда справлялся с такими мрачными телесными делами. Кряхтел от напряжения, разрезая плоть, но этот звук тонул в криках преподобного.

Когда разрез стал достаточно глубоким и длинным, Мика отступил и вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, в свете фонарика наблюдая, как преподобный отползает в угол камеры. Флешер испуганно прижался к стене. Его брюки были пропитаны кровью, на лице застыло выражение, как у напуганного ребенка.

– Пожалуйста, – хныкал он. – Не причиняй мне больше боли. Будь милосерден.

– Ты останешься здесь, – приказал Мика.

– Останусь! – Преподобный старательно кивнул. – Это все, чего я когда-либо хотел.

Мика оставил его в пещере со сводчатым потолком. Они с Эллен побрели обратно по туннелю. Сначала они услышали, как преподобный скулит; затем тот начал кричать, словно хулиган, пытающийся вернуть себе былую браваду: «Я убью вас! Убью вас всех! Полы-ы-ы-ы-ынь!» Они проигнорировали его. Мика сказал себе, что ни за что на свете не вернется в подземелье. Даже если сам Бог прикажет.

Они подошли к развилке туннеля-лабиринта. Мика пополз влево…

– Нет, – сказала Эллен. – Нам сюда.

Он последовал за ней. В тесном пространстве с каменными стенами их дыхание казалось очень громким. Мика старался не думать о детях, освещенных вспышками выстрелов: перед смертью они снова казались невинными, а на их лицах застыла смесь недоумения, муки и страха.

Они добрались до входа в туннель. Лестница свисала с края впадины. Эллен взобралась по ней с явным трудом, ее шатало из-за потери крови. Мика последовал за ней, поддерживая, когда это было необходимо. Когда выбрались, он втянул лестницу наверх: не хотел, чтобы преподобный следовал за ними или за кем-то еще, если уж на то пошло.

Они пробрались через расщелину. Послышался тихий, влажный топот. Протеи, похожие на саламандр, падали с потолка – целый ливень из плоти земноводных-альбиносов.

– Они не причинят нам вреда, – сказал Мика.

– Я знаю, – сказала Эллен. – Но они такие…

– Противные?

– Да. Именно.

Они пригнули головы и помчались сквозь дождь из протеев. Мика почувствовал, как один из них шлепнулся ему за шиворот, словно холодный комок соплей. Эллен вскрикнула от отвращения, когда они попали ей на волосы. Миновав место гнездования, они стряхнули с волос и одежды прыгающих амфибий. Эллен сняла одну из них с плеча Мики и осторожно положила на землю.

– Они никогда никому не причиняли вреда, – сказала она.

Через несколько минут они добрались до входа в расщелину. Гусеничная машина исчезла, чему Мика был рад. Лес уже охватило пламя. Огонь отражался в широко раскрытых глазах Эллен, наполненных благоговейным страхом.

– Я не в ладах с огнем.

– До нас он не дойдет. Тут песок.

– Твой глаз… – Она повернулась к Мике, протянула руку и осторожно коснулась его стеклянного глаза. От прикосновения тот вывалился из глазницы – удар преподобного разбил его вдребезги. Мика моргнул, чтобы стряхнуть мелкие осколки, и те посыпались на землю, как колотый лед.

– Я сделаю тебе еще один, хорошо?

– Было бы чудесно.

– Твоя рука…

– Твоя голова…

При свете бушующего лесного пожара он осмотрел ее рану. Рваный порез был длиной сантиметров пять, как раз над краем ожога.

– Шрам останется.

– Ну и что? – Эллен пожала плечами. – Шрамы только украшают человека, не считаешь?

Они стояли близко, но не касались друг друга, наблюдая, как полыхает мир вокруг.

18

Гусеничная машина мчалась по дорожке, а бушующее пламя гналось за ней.

Мощь пламени потрясала Нейта – оно рычало и шипело, а когда налетел порыв ветра, издало звук, похожий на вой какого-то огромного зверя без тела. У деревьев не оставалось ни единого шанса: в зеркало бокового обзора он наблюдал, как огонь за считаные секунды пожирает высокие сосны, засасывая их в свое расплавленное чрево; те с шипением вспыхивали, стволы раскалялись добела. «Это их души, – с изумлением подумал Нейт. – Так вот как выглядят души деревьев, когда улетают в небеса…»

Длинноволосый мужчина вел машину по направлению к Маленькому Раю. Усыпанная пеплом дорожка была достаточно широкой, чтобы можно было проехать. Гусеницы ломали любое дерево на пути. Мужчина взглянул на Нейта. Его лицо блестело от пота.

– Смотри, как я веду машину, сынок. Возможно, скоро тебе придется сесть за руль.

– Мне?

Нейт, конечно, умел крутить педали велосипеда, но – танк?.. Он слышал, как на заднем сиденье машины плачут дети. Ему хотелось плакать вместе с ними, ведь все умерли. Родители каждого из них. Даже люди, у которых не было детей, такие как док Льюис и ворчливый повар. И его собственный отец…

Нейт закрыл глаза. У него перед глазами все еще стояла сцена в часовне: кричащие люди, у которых по груди текла кровь. Вопли и стоны. Преподобный, стоящий за кафедрой с поднятыми руками, как будто на все это воля Божья.

– Что это было? – спросил он у длинноволосого.