Осколок рая - Ник Картер

наблюдали, как из разорванной плоти Престона появилось извивающееся существо. На мгновение оно примостилось на лоскуте затвердевшей кожи, а затем неуклюже рухнуло на землю с громким шлепком. Волокнистые отростки, торчащие из его тела, сломались во время падения – они, должно быть, прикрепляли его к Престону у какого-то невидимого корня.

Связь прервалась, и Престон начал дергаться еще энергичнее. Его рот открылся так широко, что кожа треснула по краям, превратившись в ужасную бескровную рану. Красные веревки, которыми он был прикреплен к потолку, начали лопаться одна за другой. Престон неуклюже дернулся, как неудачливый парашютист, повисший на дереве. Когда предпоследняя веревка оборвалась, Огастус закачался на последней, напоминая болтающийся маятник. Когда и та отсоединилась, Престон рухнул вниз и ударился о камень с безошибочно узнаваемым хрустом кости.

Престон заскулил, пытаясь подползти к тому, что отделилось от его тела. Его руки были раздроблены, острые края костей разрывали тонкую, как бумага, плоть. Он издал жалобный крик – не боли, а одиночества. Плач младенца, брошенного в лесу своими бессердечными родителями.

Было ужасно смотреть на тело, лишенное истинного анимуса, души – по крайней мере, Мика молился об этом даже для такого ужасного человека, каким, несомненно, был Престон, – когда оно корчилось и билось на холодном каменном полу этого негостеприимного места. Это было все равно что наблюдать, как оживает деревянная марионетка: ее ножки дергаются в слабых пароксизмах, безжизненные мраморные глаза дико вращаются в скошенных глазницах.

– Отец… О, пожалуйста, отец мой…

Выстрел был оглушительным. Голова Престона не взорвалась, а скорее смялась, как сухое птичье гнездо. Мозг в развороченной черепной коробке был сухим и белесым, как старая коровья лепешка.

Эбенезер убрал пистолет в кобуру. Все трое уставились сквозь пелену дыма на фигуру, распростертую на камне.

16

Когда в туннеле прогремел выстрел, Эллен вздрогнула.

Они с Нейтом переглянулись: «И что нам делать?»

Эллен посветила фонариком на выступ. Эхо выстрела продолжало рикошетировать по пещерной системе. Кто стрелял и почему? Кто-то пострадал?

– Подожди здесь, – сказала она Нейту. – Я сейчас вернусь, хорошо?

– Поторопись… – На лице Нейта отражалось беспокойство.

Эллен сунула фонарик в карман и спустилась по лестнице. Нейт выглянул из-за выступа, наблюдая, как ее поглощает темнота. Она добралась до пола, опустилась на четвереньки и поползла к туннелю.

– Эллен?

– Все хорошо! – крикнула она Нейту.

Женщина осторожно вползла внутрь, ощущая под коленями гладкий камень. Туннель был испещрен отверстиями. Она посветила фонариком в одно из них, но так и не смогла понять, насколько глубоко оно уходит. Эллен ползла дальше, прислушиваясь в надежде услышать человеческий голос. Но слышно было лишь глухой гул. Она не могла разобрать, откуда он доносится.

Из ямы, мимо которой она проходила – глубокой и туманной, – высунулась пара рук. Из темноты вынырнуло белое, как сыр, лицо.

– Полынь!

Руки преподобного зажали рот Эллен, прежде чем она успела издать хоть звук. Он с ужасающей силой дернул ее за голову, ударив о камень…

– Эллен?

Ответа не последовало. Нейт опустился на колени у выступа и вдруг почувствовал на затылке что-то холодное, как будто к нему прикоснулся палец мертвеца.

Он оглянулся. Сзади никого не было – только слабый отблеск огня на камнях. Мальчик боялся, что огромное скачущее чудовище, которое поджег длинноволосый мужчина, вот-вот ворвется в пещеру, топая ногами, с черной, потрескавшейся кожей и глазами, полными ненависти. Он видел, как лицо существа вспыхнуло пламенем. На мгновение оно показалось ему похожим на лицо его собственного отца: «Мне так жаль, Нейт. Мне так жаль…»

«Пожалуйста, Эллен, – подумал он. – Возвращайся обратно».

…Ребенок. Возможно ли это?

Судя по всему, так оно и было. Младенец, похожий на херувима, пухленький и розовощекий. Весит навскидку килограмма четыре.

Вот что вывалилось из разреза на спине Огастуса Престона.

Вот что пряталось в его теле бог знает сколько времени…

Оно выползло из желеобразной оболочки – своего рода плацентарного мешочка, забрызганного содержимым черепа Престона, и теперь извивалось на камне, как жирная, довольная личинка. Ручки и ножки мишленовского человечка[25], пухлые пальчики, цепляющиеся за воздух. Как будто его только-только выронил аист. Действительно, милейшее создание! Тысячи фотографов выстроились бы в очередь, чтобы запечатлеть такое чудо.

Они втроем обошли сморщенное месиво, когда-то бывшее Огастусом Престоном, и приблизились к младенцу. Его облик начал мерцать – казалось, он становился четче, обретал форму прямо у них на глазах. На мгновение Мика увидел плод с телом креветки и головкой, похожей на гнилую дыню, судорожно ползущий по камню. Его глаза, рот и нос были сплющены, словно он родился под огромным давлением, чудовищно исказившим его черты.

В следующее мгновение признаки уродства исчезли. Ребенок снова стал похож на ангела.

Желание прикоснуться к нему было непреодолимым. Каждый из них ощутил сильное возбуждение в половых органах, но в этом чувстве не было ничего похотливого – простое стремление к продолжению рода. Сейчас каждый из них хотел завести ребенка. Отчаянно. Прямо сию минуту! Ребенка наподобие этого идеального создания…

Существо снова замерцало. В этом мерцании его совершенство растворилось на несколько мгновений – оказалось, что у младенца не было половых органов. Пространство между его ногами было усеяно воспаленными узлами, которые немного напоминали деформированные соски. Его кожа была слегка морщинистой, как тыльная сторона ладоней старой женщины. И глаза у него были не как у младенца: черные, как деготь, и светившиеся древней хитростью.

Но эти очевидные пороки развития быстро сошли на нет.

Этот младенец был воплощением чистейшей красоты, самой настоящей любви. Он демонстрировал свою наготу, изгибаясь всем телом, чтобы показать им свои округлости, приглашая прикоснуться к нему – всего лишь одним пальчиком! Ребенок неуклюже потянулся к Илаю Рэтбоуну, который лежал в метре от него. Малыш высунул язычок из слишком пухлых губ и похотливо, непристойно облизал их – приглашение, от которого Эбенезеру стало дурно. Но его отвращение было гораздо слабее, чем желание прикоснуться или даже поцеловать этого ребенка. А ведь Эбу никогда не нравились дети – орущие, гадящие, разрушающие жизнь существа! Но этот ребенок… О да, его хотелось подхватить на руки и осыпать поцелуями, хотя Эб был уверен, что эти поцелуи будут иметь привкус застарелой смерти.

«Это не ребенок, – с отчаянием подумал Мика. – Это что-то ужасное, и оно хочет добраться до нас…»

Ноги Минервы подогнулись, и она опустилась на колени перед ребенком.

– Такой миленький, баю-баю-баю-бай, – проворковала она.

Она протянула дрожащую руку. Мика оттолкнул ее. Глаза ребенка закатились, и Мика оказался