Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

– Конечно, не то, – заверяю я, мои щеки пылают при мысли об Алисии.

Мама колеблется, и я понимаю, что она хочет сказать гораздо больше, но у нее есть твердое убеждение: нужно думать, прежде чем говорить. И она просто отвечает мне – мол, как здорово, что я нашла подругу, что я начинаю обживаться в Бате. Затем, как обычно, напоминает мне, что я должна продолжать сеансы у Дженис, что я не должна забывать о приеме антидепрессантов, что я должна сделать все возможное, чтобы не оказаться там снова – она понижает голос, когда произносит последнюю фразу: а вдруг соседи услышат сквозь стены, что ее дочь побывала в психиатрической клинике!

По завершении разговора я продолжаю сидеть, положив телефон на колени. Когда я думаю о сегодняшнем вечере, о Беатрисе, это вызывает у меня небывало острые эмоции – впервые за долгое время. Танцы в ее гостиной после того, как все потенциальные «клиенты» разошлись по домам, ее крутые, артистичные подруги, выпитое вино, от которого мы стали легкомысленными и глупыми и находили всё невероятно смешным, а потом, когда свет погас и мы все уселись на бархатный диван, я оказалась между Беатрисой и Беном, и наши колени соприкасались; впервые за много лет я поверила, что принадлежу себе и только себе.

Я дотрагиваюсь до ожерелья, висящего у меня на шее, – ожерелья, которое Беатриса сделала своими руками. Ведь она та, кто мне нужен, верно? Даже наши имена сливаются друг с другом – Аби и Би – Аби-и. Неужели она тоже ощущает? Эту связь, эту уверенность в том, что нам суждено было встретиться?

Затем мою душу поглощает тьма, гася мою радость. Я не заслуживаю счастья. Вина – бессмысленное чувство, Дженис постоянно твердит мне об этом, но сегодня вечером я тону в этом чувстве. «Тебя признали невиновной, Аби». Я почти слышу мягкий голос Люси, ее дыхание у моего уха, как будто она устроилась на диване рядом со мной, а затем, к моему удивлению, ей отвечает мой собственный, более низкий голос, возникший ниоткуда, он эхом отражается от стен моей крошечной квартиры и пугает меня:

– Мне так жаль, Люс. Мне так жаль! Пожалуйста, прости меня.

Проходит два дня, а от Беатрисы нет известий. Два дня я безвылазно торчу в своей квартире, дождь барабанит по мансардным окнам в крыше, и мне уже кажется, что солнечная, жаркая суббота мне пригрезилась. Мама звонит и приглашает меня к себе, но я отказываюсь под предлогом срочной работы, хотя на самом деле мысль о том, чтобы провести выходные с родителями, но без Люси, снова наполняет мою душу такой тоской, что я почти тону в ней. Наша семья похожа на стол с отпиленной ножкой: дефектный, навсегда сломанный.

Я знаю, что мне вредно оставаться одной слишком надолго: чем дольше длится одиночество, тем сильнее одолевают меня навязчивые мысли о Люси, воспоминания о ее последнем вечере, паника, страх. Этот страх снова и снова приходит ко мне в те моменты, когда я меньше всего этого ожидаю: когда я лежу в постели на грани сна или когда просматриваю страницу Люси в соцсети, перечитывая соболезнования от ее трехсот с лишним подписчиков. Я внезапно начинаю ощущать запах мокрой травы, смешанный с вонью от выхлопных газов, вижу кровь, запекшуюся на голове Люси, ее прекрасное, но жутко неподвижное лицо, когда Люк держит ее в объятиях, слышу, как Каллум отчаянно кричит в мобильный телефон, вызывая скорую помощь, чувствую успокаивающее прикосновение руки Нии к моему плечу, когда я, скорчившись, прижимаюсь к дереву – кора шершавая, на губах металлический привкус крови, в горле желчь, и Ния снова и снова шепчет, что с Люси все будет хорошо, тщетно пытаясь успокоить меня или себя. И дождь, непрекращающийся дождь, который льет точно из ведра, так что наша одежда прилипает к телу; он льет, как наши слезы.

Чтобы отогнать эти неумолимые, разрушающие душу мысли, я пытаюсь вспомнить мягкий шотландский акцент Беатрисы, ее манеру говорить – торопливо, взволнованно, – ее тепло, ее юмор. Я до сих пор не уверена, знает ли она о том, что я сделала, – быстрый поиск в «Гугле» выявил бы все. Может, поэтому она и не выходит на связь? Кто захочет дружить с человеком, убившим собственную сестру-близняшку?

У меня есть нечто общее с Беатрисой – даже больше общего, чем мне казалось. Она не только близнец, но и знает, что такое потерять близкого человека, – она меня понимает. Теперь, когда я нашла ее, я знаю, что не смогу ее отпустить.

Дождь все еще идет, когда я появляюсь у ее дверей с зонтиком и охапкой крупных белых маргариток. Я нажимаю на звонок и жду, в испуге соскакивая с каменной ступеньки, когда сверху, прямо перед моим лицом, падает коричневый паук с желтыми пятнами, а затем спешно начинает карабкаться обратно по своей серебристой нити к фрамуге наверху.

Ответа нет, и я жду еще несколько секунд, прежде чем сделать шаг вперед и снова нажать на кнопку звонка. Когда никто не подходит к двери, я перегибаюсь через железные перила и заглядываю в окно первого этажа, где, кроме мольберта и пары книжных полок, заставленных томами нестандартного размера в глянцевых твердых переплетах, ничего нет. Я уже собираюсь разочарованно уйти, когда мой взгляд улавливает какое-то движение в окне подвального помещения – насколько я помню, это кухня. Размытое пятно, чьи-то волосы и одежда в движении, но мне становится не по себе, и знакомая паранойя пробирает меня до костей, заставляя мои подмышки вспотеть. С уверенностью, которой не испытывала еще утром, я понимаю, что меня не хотят видеть. Неужели я выставляю себя на посмешище, как это уже было однажды с Алисией? В памяти, вызывая тошноту, всплывают чувства, которые, как мне казалось, давно похоронены: я испытывала их до того, как меня прогнали, испытывала их, когда думала, будто Алисия – моя родственная душа. Неужели я так же ошиблась с Беатрисой, как и с ней?

До смерти Люси я была веселой, трудолюбивой, популярной в кругу друзей. А теперь – вы только посмотрите на меня! Я превратилась в нежелательную персону, которую другие стараются избегать, от которой прячутся. Слезы унижения застилают глаза, затуманивают зрение, и я, спотыкаясь, возвращаюсь по выложенной плиткой дорожке к автобусной остановке, маргаритки поникают в моих руках.

Ветер почти заглушает раздающийся за спиной голос, но я различаю, что кто-то зовет меня по