Осколок рая - Крейг Дэвидсон

Его ноги были липкими от крови. Что произошло?.. Он вспомнил: тот одноглазый ублюдок! Пальцы Эймоса ощупали позвоночник и коснулись содранной кожи. Преподобный вскрикнул от боли. Господи Иисусе, милосердный кормилец… Этот засранец освежевал его, как свинью. Он истечет кровью и умрет! Эймос пытался закричать, но губы застыли, как восковые, а голосовые связки порвались. Он кричал во сне?

Преподобный попытался встать. Не получилось: ноги онемели и отказывались шевелиться, словно были деревянными. Неужели одноглазый повредил ему нервный узел в позвоночнике?

Он подался вперед, нащупывая пальцами опору на камне.

Один ноготь с хрустом оторвался, но это было совсем не больно. Эймос снова рассмеялся – что такое ноготь? что такое палец? что такое нога? – и потащил свое тело дальше, напевая старый гимн:

О, в тот день, когда я освобожусь от грехов, я увижу Твое прекрасное лицо;

Облаченный в омытые кровью простыни, как я буду воспевать Твою великую милость;

Приди, мой Господь, не медли больше, забери мою искупленную душу;

Пошли сейчас же Своих ангелов, чтобы они перенесли меня в царство бесконечного дня.[26]

Когда Эймос был рядом с фонарем, появилась первая веревка. Он сразу заметил это благодаря тонкой нити света, пробегающей сквозь нее, словно электрический угорь, шныряющий в темной морской пещере. Веревка гипнотически танцевала перед ним. Преподобный улыбнулся и засмеялся. Ему хотелось захлопать в ладоши – настолько искусным было это представление! Веревка задела его плечо. Он охнул: какое чудесное ощущение! Неописуемо прекрасное… Разум наполнился красками, в воображении расцвели цветы восхитительных, не существовавших в природе оттенков.

«Это Рай, – восторженно понял он. – Должно быть, я умер; это моя вечная награда».

Десятки веревок коснулись его тела. Разум Эймоса наполнился такими невероятными ощущениями, что он с трудом мог выносить их все. Он никогда еще не испытывал такого глубокого чувства любви и нежности. Веревки без особых усилий подняли Эймоса и поставили в вертикальное положение в центре камеры-ящика. Его ноги повисли под ним бесполезным мертвым грузом, руки тоже оказались обездвижены. Эймос едва мог шевелиться, только слегка поворачивал туловище, но это не имело значения. Он был в безопасности, тепле и любви.

Из дальнего угла комнаты донеслось влажное шарканье тела по камню. Эймос затуманенным взором огляделся по сторонам с кошачьей улыбкой на лице.

Что это за звук?..

Кто-то прополз сквозь луч фонарика.

«Ребенок?..» Это было единственное, что пришло в голову. Что-то решительно протащило свое мясистое розовое тельце через освещенную полосу камня. Флешер моргнул, вглядываясь пристальнее. Тельце замерцало, и он увидел совершенно иную форму – что-то вроде мокрого и скомканного кухонного полотенца. Напоминало личинку, но с тонкими конечностями, двигающимися вверх и вниз вдоль тела, – ногами сороконожки. Жирное и ребристое, с кожей не розовой, как у младенца, а черной, как гнилой банан, с сочащимися гноем фурункулами по всему телу. Глаза существа буравили Флешера со злобной целеустремленностью, его взор был наполнен странным голодом и ненавистью более глубокой, чем человек может себе представить.

Затем мерцание исчезло, и перед ним снова был просто младенец – круглощекий и невероятно симпатичный. Он двигался в луче фонарика, нетерпеливо перебирая ручками. Слышно было, как ребенок приближается, мягко всасывая воздух. По телу преподобного пробежал холодок. Эймос начал извиваться в веревках, которые держали его в нежных, но крепких объятиях. Он не хотел, чтобы это существо прикасалось к нему. Не было ничего на свете, чего бы он хотел меньше! Лучше пусть вороны выклевывают ему глаза, лучше пусть осы залетают в рот… Все что угодно было бы лучше, чем это ужасное существо с его древним, иссушающим взглядом!

Ад – это коробка, Ад – это коробка, ад – это…

Что-то коснулось его обнаженной икры. Теперь он мог чувствовать – и попытался отдернуть ногу. Бесполезно: он не сдвинулся ни на миллиметр.

Нет-нет-нет-нет-нет…

Тварь начала подниматься на ноги. Постепенно, как бы смакуя этот процесс. Вместо вялых конечностей младенца придатки, приподнимавшие его тело, больше напоминали колючие клешни лобстера… Вскоре батарейки фонарика сядут. После этого наступит полная темнота.

Существо уже добралось до коленей Эймоса. Оно издавало громкие сосательные звуки, как младенец, жаждущий большой, жирной материнской груди.

«Отец, наверное, уже наелся», – произнес чей-то голос у него над ухом.

Быть съеденным не так уж плохо, правда? Конечно нет! Разумеется, ужасно быть съеденным заживо этой тварью, которая сейчас лизала внутреннюю поверхность его бедра, останавливаясь, чтобы подразнить головку сжавшегося от страха члена. Было бы мучительно больно, если бы его съедали кусочек за кусочком – и боль усиливалась бы до тех пор, пока, скорее всего, он не сошел бы от этого с ума… Но этому все равно рано или поздно придет конец: не смогут же его есть вечно!

«Я совершил ужасную ошибку», – понял преподобный.

Эймос почувствовал, что эта тварь способна на нечто гораздо худшее, чем просто сожрать его. На нечто такое, что находится далеко за пределами разумных представлений о человеческой боли или безумии. Ее пиршество будет безумно медленным и мучительным, таким, что ощущения затмят все виды боли, известные плоти или разуму. Флешер понял, что его страдания будут безмерными и он останется совершенно один в полной отчаяния темноте, без возможности отсчитывать годы. А те будут накапливаться в десятилетия, пока его, Эймоса, будут безжалостно разрушать по частям.

– Пожалуйста, – лихорадочно думал он. – Не делай мне больно, я сделаю что угодно ради тебя, только не делай мне больно, пожалуйста, Боже, я не хочу, чтобы ты причинял мне боль…

«Я не причиню тебе боли, – послышался воркующий ответ. – Я буду любить тебя. Тебя будут любить сильнее, чем ты можешь себе представить».

Любовь. Никогда в жизни Эймос не слышал, чтобы это слово имело такой зловещий оттенок. Тварь уже обвивала его бедра, двигаясь к широкому разрезу на спине. Преподобный бешено дергался, его омертвевшие ноги хлопали друг о друга, издавая неуместно комичные звуки. Тепло и восхитительные ощущения, исходившие от веревок, отступили, и те превратились просто в путы – в неотвратимое средство сдерживания.

Эта штуковина медленно-медленно скользнула внутрь его рассеченной плоти, понемногу проникая в него, словно желая насладиться этим в первый раз. Боль была невыносимой. Мозг Эймоса пронзительно кричал, каждый его синапс содрогался. Задыхаясь, Флешер взвизгнул; звук улетел в темноту и умер в ней. Существо энергично ввинчивалось в него – пыталось протолкнуться внутрь, раздвигая органы и ткани.

Наконец его маленькие ножки протиснулись в разрез – и тот закрылся, его края слиплись.