Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 - Шахназ Сайн

письмо – событие немыслимое, чрезвычайное, кошмарное – конец света; обычный адресат при получении его склонен воображать, что кончилась христианская эра. И тем не менее сотни, тысячи подобных писем ежедневно рассылаются из Сити, и Сити в ус не дует.

Письмо было о пивоваренной компании Кохунов, заверенное адвокатской конторой. В письме содержалась ссылка на дословный отчет, который можно отыскать в финансовых газетах, о ежегодном собрании, созванном компанией накануне; и об исключительно неудовлетворительной природе заявлений председателя. Выражалось сожаление, что миссис Элис Чаллис (перемена в ее семейном положении покуда не коснулась сердец Кохунов) отсутствовала на собрании, и спрашивалось, согласна ли она поддержать борьбу комитета, основанного во имя свержения существующего правления, поддержанную уже 385 000 голосов. В заключение утверждалось, что если означенный комитет немедля не получит абсолютной власти, компания обречена на разорение.

Прайм вслух перечел письмо.

– И что ж такое это значит? – тихо спросила Элис.

– Ну, – сказал он. – То и значит.

– Так, значит?.. – начала она.

– О господи! – вскрикнул он. – Совсем забыл! Утром в киоске вижу – что-то насчет Кохунов, подумал, тебе будет интересно, и купил.

И с этими словами он вынул из кармана «Файнэншл таймс», о которой решительно забыл. Вот, в самом деле: на колонку с четвертью речь председателя, и почти на две колонки – бурные сцены. Председатель был маркиз Драмболди, но титул, кажется, не защитил его от яростных нападок вроде: «Лгун!», «Мошенник!», «Негодяй!». Маркиз всего лишь сообщил, со всеми мыслимыми извинениями, что из-за чрезвычайных, неожиданных потерь компании директора не считают себя вправе назначать какие бы то ни было дивиденды для рядовых пайщиков. Не успел маркиз всего лишь сделать это простое заявление, как тотчас чуть ли не все пайщики, менее сознательные и более алчные, чем это обыкновенно присуще даже пайщикам, стали превращать историческое помещение в зверинец. Вы могли вообразить, что единственная цель пивоваренных компаний – делать деньги, а патриотизм пивоваров старого закала, патриотизм, их побуждавший поставлять доброе старое английское пиво честному английскому рабочему по смешной цене, – этот патриотизм презрен, растоптан и забыт. Нет, вы буквально были принуждены вообразить такое. Напрасно указывал маркиз, что пайщики годами и годами получали по пятнадцать процентов дивидендов, и что на сей раз было бы с их стороны естественно пожертвовать временными выгодами во имя будущего процветания. Упоминание о высоких дивидендах не пробудило ни малейшего благодарного отклика в пайщических сердцах; они, кажется, только еще больше разъярились. Самые низменные страсти бушевали в отеле на Кэннон-стрит. Директора, приходится предположить, и ждали разгула этих низменных страстей, ибо отряд полиции стоял у двери наготове, и одного пайщика, опасаясь, как бы он не отягчил свою душу кровью маркиза, даже вытолкали вон. Кончилось собрание, согласно выразительному слогу «Файнэншл таймс», полным смятением.

– Сколько у тебя в Кохунах? – спросил Прайам жену, когда они дочитали отчет до конца.

– У меня там все, – ответила она, – кроме дома этого. Папаша так постановил. Он всегда говорил, что нет ничего лучше пива. Сколько раз я слышала, что пиво – дело верное. По-моему, у меня там двести акций, по пять фунтов каждая. Ну да, так и есть. Но теперь они, конечно, намного дороже стоят. Фунтов двенадцать штука. Я одно знаю – мне они приносят сто пятьдесят фунтов в год – как часы. А что там дальше – после «полным смятением»?

Она пальцем указала на абзац, и он тихим голосом прочитал о колебаниях акций Кохунов в течение дня. Кончалось на пяти фунтах шести шиллингах. Миссис Генри Лик за день понесла потерю больше чем в тысячу фунтов.

– Но они всегда мне приносили сто пятьдесят фунтов в год, – повторила она так, как будто утверждала: «Рождество всегда бывает 25 декабря, и этот год не может стать исключением».

– Похоже, на сей раз они тебе ровно ничего не принесут, – заметил он.

– Но, Генри! – она не хотела верить.

Пиво обанкротилось! Да, как ни крути. Пиво обанкротилось! Кто б мог поверить, что пиво обанкротится – и где? В Англии! Умнейшие, благоразумнейшие мужи на Ломберт-стрит вкладывали деньги в пиво, верили в него, как в последний оплот нации; и вот пиво обанкротилось! Основы английского величия если и не ушли в прошлое, то явно уходили. И нечего ссылаться на плохое управление, на опрометчивые закупки лицензий по вздутым ценам! В старые добрые дни пивоварение выдержало бы любое плохое управление! Нет! Времена уже не те. На британского рабочего, подхваченного волною трезвости, теперь нельзя уж положиться в том, что он будет пить! Это венец его грехов против общества! Тред-юнионы – пустяк, в сравнении с этим последним его капризом, сеющим отчаяние в тысячах порядочных домов! Интересно, что бы сказал на это отец Элис? В общем, даже хорошо, что он не дожил! Такой удар! Он бы его не перенес! Пол, кажется, закачался под Элис, уже превращался в трясину, которая вот-вот поглотит ее и мужа. Нет, она годами, и даже непонятно почему, чувствовала, что Англия, поскреби ее хорошенько, – совсем не тот остров, каким была когда-то; и вот вам ужаснейшее подтверждение.

Она смотрела на мужа, как любая бы жена смотрела в подобных обстоятельствах. Но его идеи были еще туманнее, чем у нее, его идеи о деньгах всегда были исключительно туманны.

– Может, ты съездишь в Сити, поговоришь с этим, ну как его? – предложила она, имея в виду подпись под письмом.

– Я?!

То был вопль измученной души, вырванный у него глубокой, искренней тревогой. Чтоб он пошел в Сити разговаривать с адвокатом! Да она, по-видимому, сбрендила, бедняжка! Он и из-за миллиона фунтов никуда бы не пошел! От одной мысли его тошнило, он чуть не отдал весь свой обед.

Она увидела этот взгляд, она поняла его. То было выражение ужаса. И тотчас она нашла ему извинение. Нечего прикидываться, будто Генри – такой, как все мужчины. Он не такой. Он мечтатель. Пусть иной раз он даже очень странный. Но Генри есть Генри. Если б любой другой мужчина мялся, когда надо выручать жену в денежных делах – да это был бы просто смех; этакое бабство. Но Генри есть Генри. Не сразу, но она это поняла. Он изумительный. Но он – Генри. С великолепным великодушием она взяла себя в руки.

– Нет уж, – сказала она весело. – Акции мои, значит, мне лучше самой пойти. Если только вот вместе! – Тут она наткнулась на его взгляд и поскорей поправилась: – Нет, я пойду одна.

Он вздохнул с облегчением. Он не мог не вздохнуть с облегчением.