Игра - Ян Бэк

во всей Австрии не убил людей больше, чем вы. Даже те, кто всю жизнь проработали в подразделении! А теперь скажите, что я должен сообщить министерству внутренних дел и журналистам?

– Во всех пяти случаях мое вмешательство предотвратило куда большее число пострадавших, – повторил Бранд свое объяснение. Недосып и каша в голове не давали ему по-настоящему сосредоточиться на разговоре.

– А это что такое? – указал Хинтерэггер на правую руку Бранда.

Бранд посмотрел и увидел, что имел в виду полковник: пятна краски выглядывали из-под рубашки. Следы ночных художественных изысканий. Красное пятно, голубое, поверх – длинный мазок черного. Он пытался стереть, потратил на это весь запас теплой воды и полбутылки детского масла, но это место, видимо, не заметил.

– Краска, – без обиняков ответил он. А что ему оставалось?

– Краска.

– Да. Я… рисую.

– Ага.

Тишина.

Бранду стало трудно выносить взгляд Хинтерэггера.

Предсказуемо вспомнилась законченная ночью картина. Все из-за бессонницы.

Кровь. Внутренности. Расплющенные кости…

Перед тем как позвонил шеф, Бранд рассматривал у себя в ванной круги под глазами. Он понимал, что следы бессонной ночи скрыть не удастся.

– Вы рисуете мертвых.

Именно это полковник и произнес. Бранду нельзя было показать удивление. Соврать? Ни в коем случае нельзя было медлить с ответом, если он не хотел выдать себя.

– Послушайте, Бранд. В вас я вижу молодого себя. Вы забываетесь искусством – я бегал марафоны. – Он показал на фотографию на стене. – Трижды попадал в топ-сто. Лондон, Берлин и десять лет спустя еще раз в Вене. Три фанатичных года забегов. А теперь угадайте-ка, скольких я уложил?

Бранд продолжал смотреть на фотографию. Полковник с прической маллет, стройный, в беговом трико в окружении болельщиков, одетых по моде семидесятых-восьмидесятых. В других обстоятельствах смотрелось бы странно.

Хинтерэггер закрыл досье.

– Их было трое, Бранд. Трое. Не пятеро. Посмотрите на меня. Поверьте, самому с собой вам не договориться. Вы для этого слишком юны, у вас впереди слишком много лет жизни. На время разбирательства вашего последнего случая вы будете…

– Что? – поспешно вставил Бранд, предчувствуя, что ничего хорошего его не ждет.

– Не перебивайте. Не сейчас. Сегодня вы не заступаете на службу. Вы сейчас спуститесь и пойдете… Секунду. – Хинтерэггер открыл ящик стола и вытащил визитную карточку. – Вот. Мария Клингер. И пойдете к ней.

Бранд взял карточку и прочел. Мария Клингер, психотерапевт, Оберлаа.

– Вы шутите! – запротестовал он и собрался встать.

– И не думал, Бранд. Сидите и слушайте меня. Я делаю большое одолжение. Я хорошо к вам отношусь! Никого другого, кто мог бы вам помочь в данной ситуации, я не знаю.

Ни за какие коврижки. Бранда бросило в жар. Он неправильно думал о Хинтерэггере. Совершенно неправильно. «Ситуация». Это была не обычная разъяснительная беседа после операции с причинением ущерба лицу. Это была «ситуация». Он-то думал, что наилучшим способом выполнил задачу, но услышанное напоминало скорее экзекуцию.

Хинтерэггер продолжал:

– Поговорите с ней или с нашим инструктором. Но я вам гарантирую, что вам будет рекомендовано уйти из «Кобры».

Бранд не станет делать ни того ни другого. Он сейчас покинет кабинет, возьмет свои вещи и будет делать свою работу. Ему нужен только один аргумент, которым он может остудить Хинтерэггера. Суметь бы только сосредоточиться…

Эти проклятые картины.

– Послушайте, Бранд. Я просмотрел ночью видео с вашей операции. Какие были. То, как подсказывает вам действовать ваш инстинкт, невероятно. Почти… сверхъестественно. Я не видел, чтобы кто-то действовал столь же быстро, точно и эффективно. И я совершенно не собираюсь оспаривать тот факт, что вы таким образом всегда спасаете жизни людей и что мы как команда бываем куда медленнее. Но одиночки опасны. Для себя самих и, что важнее, для коллег.

– Я отстранен? – спросил Бранд, которому наскучило слушать эту болтовню. «Опасен». Полковник намекает, что он представляет опасность для коллег?

– Вы меня не слушаете, Бранд. Я не хочу вас отстранять. Я хочу, чтобы вы пошли к Марии Клингер. Что вы там будете обсуждать, останется между вами. Обещаю. Как обещаю и то, что вы вылетите из спецов, если ослушаетесь. Ясно?

Бранд хотел швырнуть визитку ему на стол и просто уйти, но Хинтерэггер еще не закончил.

– Да, вылетите из «Кобры», Бранд. И кстати, не из-за меня. Вы сами себя выведете из игры. Однажды вы совершите ошибку и останетесь с ней один на один. Никто из коллег вас прикрывать не станет. Или вы еще раньше сами себя доведете. Вы можете, конечно, полагать, что в состоянии скрыть ваш внутренний мир от меня и коллег. Как можете верить в Христа. Но однажды реальность вас раздавит, и с вами будет все кончено. Кончено, понимаете, Бранд? – Хинтерэггер повысил голос. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и, теперь уже тише, продолжил:

– Вернемся к вашему вопросу: нет, никаких отстранений, Бранд. Отпуск. Вы возьмете отпуск. Две-три недели. Поезжайте домой и побывайте у Марии. Она мне доложит, приходили ли вы. Остальное меня не интересует. У меня и без того полно забот. Я знаю, что не хотел бы с вами расстаться. Но если вы немедленно не вольетесь в команду и не прекратите ваши индивидуальные вылазки, я нажму на тормоз. Понятно?

Бранд разглядывал остатки краски под ногтями. Хинтерэггер только что попал в пару болевых точек, тут не поспоришь. С оговоркой, что он видел все со своей колокольни начальника. Но Бранду и во сне бы не приснилось идти к психотерапевту. Абсолютно исключено. Он употреблял свои таланты только там, где они были востребованы. В этом его задача. Он спасал жизни людей и брал на себя соответствующий груз. Нести за это наказание было несправедливо.

– Нет, – сказал Бранд.

– Что?

– Нет. Я не буду брать отпуск.

На лбу Хинтерэггера залегли складки.

Бранд хотел добавить, что и Мария Клингер его не дождется, но подумал, что тем самым перегнет палку.

– Увидимся через две недели, – сказал Хинтерэггер, проигнорировав его отказ.

8

Гамбург, 7 часов 40 минут

Мави Науэнштайн

Мави сидела за празднично украшенным столом в зимнем саду виллы Науэнштайнов, пытаясь не выказать своих переживаний. Как и каждое воскресенье, родители сели завтракать в семь и ужасно растягивали время, чтобы к десяти всем вместе отправиться в церковь Святого Йоханниса.

Все в точности как всегда.

У Науэнштайнов всегда было заведено (в том числе это ожидалось и от Мави) не вставать из-за стола до конца завтрака и сидеть смирно. Воскресная благость была для Вильгельма и Клер Науэнштайнов священной.

Перед Мави опасно близко стояла изящная фарфоровая чашка с розовым узором.