Изменитель - Олег Анатольевич Шишкин

великий, во многом, да почти что во всем. В отличие от таких интеллигентских истеричек и кривляк, как мой зять, крови он не боялся и на Сталина молился так, как молятся, возможно, сегодня только монахи-францисканцы судариону Иисуса Христа, хранящемуся в главном соборе Овьедо.

– Бога нет, – жестко уточнил гость, – есть только предрассудки.

– Конечно, нет и не может быть в принципе, – согласился дон Балтасар. – Мы имеем крепкие представления о строении материи и отрицаем всю эту средневековую чушь. Но я люблю поговорить о другом боге, в которого мы верили беззаветно! А вы уже нет! Извините, если я вас обидел! Но, думаю, вы переживете.

На этих словах гость насторожился, а дон Балтасар стал распаляться с каждым новым поворотом беседы.

– Среди католических святых есть такая Катарина Сиенская, вполне историческая фигура. Пинтуриккьо и Тьеполо отдали ей свои лучшие краски. И недаром. Для того чтобы доказать свою приверженность Богу, она пила гной из груди умирающей женщины. Вы бы так смогли? По глазам вижу, что нет. А я бы выпил не задумываясь, попроси меня об этом моя партия. Так поступили бы многие мои товарищи в Испании и точно все, что сейчас живут в Москве! И это не было бы героической позой чернобрового болтуна из телевизора. Мы даже перед атакой никогда не пили позорные сто граммов, чтобы трезво понимать, за какую высокую идею мы умираем. И эта идея была заключена в самом важном для нас человеке.

Однажды я случайно наблюдал Соколова за странным занятием в отеле.

Он говорил с портретом Сталина так проникновенно, что можно было даже подумать, что вождь стоит сейчас перед ним.

– А что он говорил Сталину? Что ему сообщал? Не вспомните? – наседал гость.

–Простые и честные слова: «Товарищ Сталин! Вы можете доверять мне так, как если бы я был вашим сыном! Я хочу доложить вам с прямотой старого партийца и коммуниста, прошедшего горнило Гражданской войны, что в рядах наших товарищей в Испании нет твердости и приверженности вашим великим указаниям! Должен особо подчеркнуть, что товарищ Михаил Кольцов[29], который здесь представляет линию ЦК партии, проявляет мягкотелость в вопросах борьбы с троцкизмом и потому не может быть под полным доверием с моей стороны. На все мои пожелания он реагирует с иронией, которая непростительна советскому коммунисту в час, когда поднимает головы наглеющая троцкистская мразь, а пятая колонна уже готовит сдачу Мадрида!» Он говорил настолько проникновенно, искренне и громко, что слезы лились у него из глаз. Да и у меня, признаться, тоже. Ни один пастырь не мог бы задеть такой высокий нерв!

– Скажите, а как же вы все это узнали?

– Каюсь, иной раз подслушивал эти исповеди и проникался пламенной ненавистью к врагам Советской власти, окопавшимся и в наших, и в ваших рядах. Так было. И надо было с плеча рубить этот ядовитый гнойник.

Соколов часто приезжал ко мне в Валенсию. Бывали мы и в Барселоне, в советском консульстве на Пасео-де-Грасиа, и в Картахене, конечно, и в Мадриде. Ах, какой это был тогда романтичный город, пылавший от наших знамен, транспарантов и алых бантов! В один из дней, когда я сошел с поезда в Мадриде, прямо к моему вагону подкатил синий «додж», и Соколов широким жестом предложил мне садиться.

– На улицу Альфонса XI, в отель, – сказал шеф шоферу и добавил, глядя на меня: – Предстоят горячие денечки. Нам всем потребуются и железные нервы, и железная душа.

В отеле, схватив несколько сообщений у шифровальщика, он потряс ими у меня перед носом и на мой вопросительный вид ответил:

– Это один из тех звездных часов, когда высшая власть вручает нам руль истории, Балтасар!

В тот день он совершил то, что можно было посчитать величайшей импровизацией. Не предупредив, Соколов привез меня на аэродром Барахас, где нас уже ждал двухмоторный моноплан.

– Балтасар, я хочу, чтобы ты сегодня полетел со мной в Париж, – сказал он так по-человечески, что я понял, какое это высокое доверие.

Уже в полете он положил мне руку на плечо и произнес вкрадчиво:

– Там, в Париже, после похищения одного белого генерала наш секретный агент, вопреки всем инструкциям, решил укрыться на территории посольства СССР. Этим он мог скомпрометировать нашу страну и пролетарскую диктатуру в целом. Происшедшее можно было бы посчитать и чистой случайностью, но в последнее время этот засранец был не на лучшем счету. Его даже подозревали в двойной игре с гестапо.

– С гестапо? Это ведь страшнее, чем рак мозга! – вспылил я.

– Простить это нельзя. На что может рассчитывать человек с такой биографией и погубленной душой? – сокрушался Соколов.

Я понимал, что в Париж он меня взял не потому, что я когда-то работал там таксистом и знал французский. Нет, он великодушно приглашал меня стать одним из орудий высокого возмездия. И я был преисполнен величайшей благодарности.

Как это часто бывает у крупных виртуозов, все прошло без помарок.

В Париже Соколов представил меня американскому товарищу, тайному коммунисту, который работал вторым секретарем в посольстве Америки и цитировал наизусть Сталина, чем нас порядком подутомил. Этот боец невидимого фронта помогал коммунистам из отряда имени Линкольна добраться до Испании и пересылал им средства, приходившие из Америки. В общем, Соколов говорил мне, что парень незаменим.

Он же помог нам обстряпать дело с белогвардейцем самым лихим образом. Это его автомобиль подъехал к советскому посольству, а выехал оттуда уже с провалившимся агентом в багажнике. Только на аэродроме вывезенный ловко выскочил из убежища и сел в самолет.

Американец был растроган расставанием, что-то долго говорил Соколову на прощание и еще махал нам вслед, когда мы шли на взлет. И когда наш самолет медленно набирал высоту, пилот Луис Бланко (ну вы его знаете!), который был в этот раз за штурвалом, даже, помнится, раздраженно спросил: «А нельзя ли было побыстрее отделаться от этого назойливого американского дурака?»

Весь полет Соколов не проронил ни слова. А когда до посадки оставалось около часа, он впился глазами в провалившегося агента и сказал ему доверительно, без всякой тени подозрения:

– Послушайте, в Валенсии, куда мы летим, люди необычайно скромны. Идет гражданская война с фашистами, и ваше роскошное обручальное кольцо может привлечь к себе лишнее внимание. Чтобы оно не бросалось в глаза, оставьте-ка его мне. Давайте. А когда за вами придет самолет из Москвы, я его верну. Так безопаснее.

Соколов протянул руку… Но агента это предложение сильно удивило. Он сказал, что в соответствии с офицерским кодексом галантности передача