Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Да, потому что их не делают теперь на заводах Круппа. Пройдемте со мной, вы сами выберете набойки на свой вкус.

Лиханов пошел за Яничеком, невольно шаркая войлочными шлепанцами. Зайдя за стойку, Яничек передал ботинки Лиханова своему напарнику, что-то быстро проговорил по-польски, кивком головы пригласил Лиханова дальше, за дверь, скрытую плюшевыми портьерами.

«Конечно, не совать же мне ему сверточек при всех», — рассудил Лиханов, входя в комнатку, где остро пахло гуталином. На полках стояли туфли, видимо, здесь не только чинят, но и шьют обувь.

— Это вам, — тихо сказал Лиханов, выкладывая сверток. — Куда идти дальше? К кому? Что сказать?

— Простите? — Яничек недоуменно поднял брови.

— Курьером я сработал, за это должен получить свое. Меня не обманут, надеюсь? Или я все смогу получить здесь у вас? Вместе с ботинками дадите или еще раз прикажете заглянуть? Не стесняйтесь, я человек тертый, кланяться привыкший.

Яничек молча оценивающе смотрел на Лиханова:

— Вы могли бы поехать в Париж и встретиться с некоторыми старыми друзьями?

— В Париже я получу въездную визу в СССР? — с нажимом выделяя слова, сказал Лиханов. — Прекратите издеваться! Слушайте, вы сами-то порядочный человек? Меня к вам послали люди честные. Но я найду способ сообщить им, что вы меня обманули, хотя вряд ли смогу снова вернуться в Вену.

— Надеетесь на помощь того господина, с которым виделись в магазине? Он не знаком ни с капитаном Редером, ни с Вайзелем, хотя отлично знает Роберта Дорна. Это стараниями Дорна вы хоть сегодня, хоть завтра получите свой долгожданный советский паспорт. Не верите? Или вы не знаете, чем занимаются венские пожарники в свободное от борьбы с огнем время? Или вам не понятно, что только благодаря контактам с людьми, которые поставили перед собой те же цели, что и Вайзель, и Эбхард, и капитан Редер, вы оказались здесь? Или вам не ясно, что их усилиями вы сможете вернуться на родину? Дорн дал вам самую безупречную характеристику. Дорн особенно подчеркнул, что вы выстрадали и глубоко осмыслили свое решение стать гражданином СССР.

— Вы хотите сказать, что Дорн среди таких, как Вайзель и Эбхард?

— Не стоит уточнять. Дорн помог вам, и теперь я очень прошу вас, помогите Дорну. Он попал в настоящую беду. Он исчез, исчез в Дюнкерке, во Франции. Я прошу вас поискать людей, которые могли бы пролить свет на судьбу Дорна. У вас ведь много знакомых в Париже…

— Я вам — информацию, вы мне — паспорт? Иначе не дадите? — презрительно спросил Лиханов. — Торгашей не люблю. Венцы не торговались, когда помогали мне. И я Родиной не торгую. Начинаются номера… Где мои ботинки? Или я уйду в ваших шлепанцах. Нечего мне морочить голову! Да если бы не Вайзель! Видимо, вы и его зацепили и держите тем, что знаете о его борьбе? Да? — Лиханов боялся провокации.

— Боже мой, Лиханов, какую чепуху вы несете! Идите хоть сейчас в советское посольство, вас там ждут ваши документы. Вы уедете в Россию… Но вы не найдете там покоя. Вы человек совестливый, и, мне кажется, вам будет очень неспокойно в Москве, в Туле или в Калуге, там, где вы захотите жить, от сознания, что не помогли, хотя и могли помочь, спасти жизнь человеку, которому обязаны своим возвращением в Москву, Тулу или Калугу.

— Вы отдадите мне ботинки, или я прямо отсюда пойду в полицию и расскажу, что вы тут за комедию ломаете под башмачной вывеской!

— Никогда вы этого не сделаете, Лиханов. Никогда… Вы русский офицер, русский интеллигент, вам претит доносительство. Да и приведет ли оно к хорошим последствиям для вас? А если надумаете ехать в Париж, заходите ко мне, буду рад вас видеть. Ваши ботинки готовы, можете смело идти в консульский отдел, не то в пять часов он закроется.

V

В кабинете генерала Гизевиуса сидел подавленный Фриц Дост и не мог до конца осознать, что Роберта больше нет… Да как же так!

Вполне возможно, что Дорна убили. Ведь Роберт и из преисподней откликнется, если стоит на ногах и способен спустить курок, — такую уж школу прошел. А Гизевиус надеется, что не все потеряно. Искать, конечно, необходимо. Нельзя же Роберта оставлять неотмщенным.

Фрицу не понравилось, что предварительный розыск поручили Лею. Этот давно готов сам закопать Роберта по самую макушку. Дост с неприязнью смотрел на Лея, который рассказывал, что за все это время только и сделал, что допросил Макса Боу да маленького Фреда Гейдена. Он, оказывается, надеялся, что таким близким людям, как Фред и Макс, Роберт мог доверительно сообщить, куда он направляется, даже намекнуть на дурные предчувствия.

А Лей, докладывая, с ужасом сознавал, что поручение отыскать следы гауптштурмфюрера Дорна заставляет его вести уже не двойную, тройную игру.

«Надо переходить в гестапо, — раздраженно думал Лей, — в этом СД можно заиграться. А возраст уже сказывается. И сердце шалит. Там, в гестапо, все просто. И ты сам в силу этой элементарной простоты отношений неуязвим. В гестапо я мог бы уйти с повышением. Напрасно я отказался в прошлом году».

Лей не без умысла начал с Фреда Гейдена, а потом смеялся над собой. Надо же, как меняются люди! Этот мальчишка, который все детство прокрутился то возле штурмовиков, то возле коммунистов, весьма себе на уме. Нашел место в жизни, никто не сбил с панталыку. Перед Леем стоял затянутый в новенькую форму шарфюрер СС — в струнку тянулся, рапорт чеканил слово к слову! Инструктор районного отделения организации «Сила через радость», выпускник «школы Адольфа Гитлера».

«Как лихо, — думал Лей, — жизнь, она такая, научит, заставит. Перекроит».

— Гауптштурмфюрер СС Дорн присутствовал среди почетных гостей на выпускном вечере в нашей школе, тепло поздравил. Поблагодарил начальника школы за воспитание молодых кадров партии…

— Куда потом намеревался отбыть гауптштурмфюрер Дорн, вам известно?

— Никак нет!

«Это хорошо, — отметил Лей, — что Гейден не знает, отчего и почему Дорну взбрело в голову возвращаться в Лондон, отчитавшись за «Святого», через Францию. Не знает, что из Берлина Дорн поехал в Париж. Следовательно, нигде не скажет об этом».

Лей уже хотел отпустить шарфюрера, но не удержался — взбесило, что этот так называемый «близкий Дорну человек» не оказался, как думалось, коммунистом, подпольщиком или — еще лучше — заключенным концлагеря. Вот что было бы славно. Доложить генералу Гизевиусу, что несостоявшийся родственник Дорна — преступный элемент. И в отместку этому безупречному офицерику Лей сказал:

— Стыдно, юноша. Исчез близкий вашему дому человек. Жених вашей покойной сестры. Сколько лет он материально поддерживал вашего отца! Можно