Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

чтобы она вспомнила, что делать: притвориться мертвой, чтобы Фрэнк не убил ее, но мне всего одиннадцать, и я очень маленького роста. Я не могу до нее добраться. Он волочет ее прочь из церкви к центру нашего комплекса.

Осенний день, воздух холодный. Я отстаю от остальных, изо всех сил пытаюсь прорваться, но опаздываю, потому что они уже стоят у корыта.

Фрэнк держит Веронику за шею, как новорожденного котенка. Наши глаза встречаются. Ее – размером с яйцо. Кажется, она меня не узнает. У меня пересыхает во рту.

Он трясет ее, и она хнычет. Солнечный свет падает на его серебряные наручные часы, ослепляя меня на мгновение.

– Кому-то есть что сказать от имени этого порочного ребенка?

Я хочу говорить, но чувствую себя совсем маленькой, меньше, чем я есть, и еще более раздетой, чем в тот день, когда мне пришлось выставить свой стыд на всеобщее обозрение. Я должна говорить, но слова «Постой, мы ведь все – одно целое, не причиняй ей зла», вырываются невнятным бормотанием. Что-то холодное и влажное касается моей руки. Я смотрю вниз и вижу Медового мишку. Он еще щенок, но уже достает мне до пояса. Он сопит носом в мою ладонь, его глаза грустны.

– Вы все – участники этой благодати, – говорит Фрэнк, поворачиваясь к корыту. Я ожидаю речи, но он с такой скоростью опускает туда тело Вероники, что она с лязгом ударяется о край корыта. Я прорываюсь вперед, но не вижу под водой ни движения, ни сопротивления.

Вероника – девочка, а Фрэнк – мужчина, его руки – очень крепкие от работы на ферме. Мне не хватает воздуха, будто под водой не Вероника, а я. Она видит его, стоящего над ней и удерживающего ее? Она плачет? Льется ли вода в ее тело, холодная и густая, заполняя каждую клеточку?

Проходят секунды, за ними минуты, но мой голос не доходит до меня. Я не могу говорить, не могу пошевелиться. Мы ее семья, и мы наблюдаем, как она умирает.

Когда Фрэнк наконец вытаскивает Веронику, мы видим, что ее тело обмякло, как у тряпичной куклы. Она больше не выглядит человеком. Кровь льется из ее раны на лбу и кажется слишком яркой на фоне ее посеревшей кожи.

Матушки относят ее в больницу. Нам не разрешается задавать вопросы даже после того, как ее два часа спустя приносят в столовую и привязывают к стулу. Ее лоб перебинтован, рот открыт, глаза полуприкрыты. Матушка пытается ее накормить, но каша стекает по ее подбородку.

Я позволила Фрэнку совершить такое с моей Сестрой.

Той ночью мой мозг и сердце распахнуты слишком широко, и в них проникает мое первое осознанное сновидение.

Глава 38

Ван

Я высадила Гарри и поехала домой, издерганная и измученная. Мне чего-то не хватало, и это что-то находилось прямо у меня под носом, но я не могла до него добраться, потому что мешали воспоминания о Фрэнке, вырываясь из того отсека, куда я их запрятала. Вернувшись домой, я пробовала убираться, читать, обрабатывать свои заметки, но ничего не выходило, так что я решила просто лечь спать.

Это была ужасная идея.

Как только моя голова коснулась подушки, началась череда кошмаров. Я в подвале Мари Роден. Ковровое покрытие от стены до стены. Плач за дверью. Мари в малиновом костюме достает медный брелок для ключей. Я не могу бездействовать, зная, что находится за этими дверьми, бегу туда и оказываюсь в спальне с деревянным полом. Младенец, спеленатый у моих ног, скулит рядом с рулоном клейкой ленты. Руки, покрытые седыми волосами, рвут половицу.

Я снова бегу.

Я снова в подвале Мари Роден.

Эта жуткая спираль не отпускает меня всю ночь, пока я не просыпаюсь оттого, что жаркое желтое солнце заливает мою постель.

Во всем виновато дело Похищенных. Мне нужно взять себя в руки, но я не могу.

Я не смогла спасти Корделию и Веронику. Я должна спасти Лили.

Гарри пообещал, что скоро получит результаты ДНК обуви и, если что-то получится, пластыря. Мне просто нужно сделать передышку, и видения утихнут.

Я выбралась из постели, приняла душ, натянула чистую одежду, взяла из холодильника бутылку колы и отправилась на работу.

Нужно было набраться сил и вырваться из этого кошмарного марафона.

Я выяснила, что доктор Кайнд мне пока не перезвонил, но Кайл связался с Терезой. Она сказала, что, насколько ей известно, ее муж действительно в тот день был в больнице, как и сообщил полиции, и в любом случае, какая разница? Она, конечно, в курсе, что первыми подозреваемыми всегда становятся родители, но как можно представить человека, с которым ты спал, убивающим вашего ребенка? Дело не в том, что невозможно представить себе, как он это делает. Дело в том, что невозможно смириться с мыслями, какие ты мог упустить сигналы.

Кайл не терял надежды найти информацию о недвижимости, которой мог владеть бывший доктор. Вряд ли Кайнд последние десять лет прятал Эмбер и, возможно, Лили в собственной квартире, но поскольку его бывшая жена работала агентом по недвижимости, он знал все тонкости ее покупки под именем фиктивных корпораций.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее подозревала доктора Кайнда. Одно только ложное алиби чего стоило. Мне нужно было с ним поговорить.

Сложнее всего было позвонить Комстоку. Вызвать Кайнда на допрос я могла только в Первом участке, а значит, приходилось смириться с мыслью, что управление возьмет на себя Комсток. Мои чувства здесь не имели значения. Я уже собиралась набрать его номер, когда в дверь моего кабинета кто-то постучал.

– Да? – Моя голова распухала, в глаза будто насыпали песка. Как ужасно, что мне не удалось выспаться.

Вошел Чендлер. Его темно-серый костюм был безупречен, лысая голова отражала свет лампочек. Я почувствовала, как мне внезапно сдавило горло, положила трубку на рычаг и поднялась.

– Есть минута? – спросил он.

Я кивнула. Указала на стул перед столом. Он покачал головой и закрыл за собой дверь.

– Что это за сцена была на днях? – спросил он. – С сенатором?

Я надеялась, что он уже и думать забыл.

– Простите, сэр.

Он старательно отводил взгляд от моих черных пиджаков на спинке дивана, грандиозной стопки бумаг и пустого пакета из-под чипсов, балансирующего на ее вершине. Раньше он никогда не приходил в мой кабинет – руководство этим не особенно заморачивалось.

– Я обещал Роден, что такого больше не повторится.

Угроза была настолько очевидной, что не требовала реакции.