Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов

class="a">[114] — не это ли тот самый знак, на отсутствие которого он только что так раздраженно попенял в разговоре с учеником? Монах смущенно заворочался, коря себя за проявленную несдержанность. Знаки есть всегда, просто надо научиться их замечать. Может, и правда: все дела его закончились? Все ли он сделал, что хотел, к чему стремился? Как и чем можно измерить свой пройденный путь? Количеством последователей? Или написанных иероглифов? Или пройденных шагов в монашеских скитаниях? Восстановленных храмов и святилищ? Данных сёгуну и его самураям ценных советов? И нужно ли вообще измерять? Ведь все это уже не существует: оно в прошлом, а значит, что этого уже нет. Прошлого уже нет. Будущего тоже нет, и, скорее всего, уже и не будет. Есть только краткий миг настоящего, который надо прожить достойно, очистив свой разум. Все, что есть в этом миге, — это он сам, его старая рваная циновка и его мысли. Совсем немного и, одновременно, — целая Вселенная! И одновременно — Пустота!

Всю свою жизнь он старался уйти как можно дальше от человеческой суеты, государственной и политической власти, но не всегда ему это удавалось. С двумя предшественниками сёгуна Иэмицу — его дедом и отцом — у Такуана отношения не сложились, и за свои протесты против их действий он даже был лишен звания и сослан на север страны, где провел несколько лет, пока молодой сёгун Иэмицу не вернул его в Эдо и не сделал своим советником. Хотя Такуан и уважал сёгуна за его поступки и искренне желал ему добра, он тяготился столичной жизнью и сделал все, чтобы покинуть Эдо, переехав сперва в Киото, а потом и вовсе на окраину, поселившись в небольшом храме. Размеры храма, его месторасположение и земные богатства были совершенно безразличны Такуану Осё, лишь бы быть как можно дальше от политики.

Если многие годы Такуан Осё и общался с лучшими фехтовальщиками эпохи, то делал он это исключительно для того, чтобы помочь им понять себя и меч в своей руке, осознать свой дух и научиться им управлять, осознать свой Дзэн и найти свой Путь. И все они стали великими мастерами, открыли свои школы и многие годы преподавали свое кэндзюцу.[115]

Вот кто понимал его лучше остальных — так это его друг и духовный ученик Миямото Мусаши, с которым они переписывались всю жизнь. Друг, ушедший в Нирвану всего полгода назад, ненамного опередив его самого… Последние десять лет переписки с кэнсеем показали Такуану, насколько глубоко мастер меча проник в духовные тайны Дзэн, полностью перестроив свою жизнь и свое воинское искусство.

Незадолго до того, как покинуть этот бренный мир, Мусаши написал тушью несколько картин и завещал их своим друзьям. Одну из картин доставили и в Токай-дзи: тонкие стебли зеленого бамбука, пляшущие под порывами ветра. Теперь эта картина висела на стене кельи Такуана и, приподнявшись на локте на своей циновке, он мог рассмотреть ее в деталях.

В этой картине было все, вся жизнь великого самурая. Не только все беды и испытания, что выпали на его долю, но и его решимость и его Дух, не давшие ему сломаться под порывами злого ветра судьбы. И молодые зеленые побеги — его ученики, что разделили с ним и приняли его Путь.

Глядя на картину кенсея Мусаши, старый монах вдруг вспомнил, как тридцать лет назад он шел по дороге через лес молодого бамбука, мечтая насладиться момидзи. Сколько раз облетели красные клены с тех пор, и сколько раз они еще сделают это, неся людям красоту?

Все события, оставшиеся позади, в его прошлом, показались ему еще более иллюзорными и неважными. Мы все живем, словно во сне, думал он, снова смежив веки и чувствуя, как на него внезапно наваливается усталость. Материальные богатства, победы и поражения, человеческие страсти нам попросту снятся. Думая, что побеждаем или проигрываем, радуемся победам и горюем над поражениями. Мы считаем, что что-то делаем и что-то значим, — на самом же деле всего лишь видим сон. Вся наша жизнь от начала до конца есть ничто иное как сновидение. Очень важно это понимать. Сновидение, в котором есть все — и в то же время нет ничего. Полная Пустота!.. Иллюзия. Вот в чем Истина! Вот в чем глубина! Ничего нет. Есть лишь игра нашего сознания. Верно настроенный разум способен избавиться от ненужных мыслей и пустых рассуждений, очиститься от былых привязанностей и ненужных желаний, подготовиться к переходу в Нирвану!

Он снова перевел взгляд на подарок Миямото Мусаши, висящий на стене и вдруг увидел, как нарисованный бамбук и в самом деле закачался под порывами ветра, шелестя листвой. Такуану показалось, что стены его кельи вдруг раздвинулись и пропали, бамбуковые стебли зашумели, их пышные кроны разошлись в стороны, как тогда, тридцать лет назад, и его взору вдруг снова явилось ночное небо, наполненное бесчисленным количеством золотых звезд, — бесконечная и манящая Вселенная.

Это на самом деле? — растерянно спросил он себя. Или я снова лишь вижу сон?

Ответ, пришедший откуда-то с дальних звезд, не заставил себя ждать. Такуан Осё улыбнулся.

Я готов! Это знак! — вдруг почувствовал он всем своим существом. — Пора!

Ощутив на миг неожиданный прилив бодрости, старый мастер Дзэн открыл глаза, самостоятельно приподнялся на циновке, протянул руку за кистью, лежавшей рядом на столике, обмакнул ее в тушь и быстрыми движениями вывел на бумаге один единственный иероглиф: юмэ — «сон», после чего улыбнулся счастливой улыбкой, отложил кисть и снова лег.

Когда родственники заглянули к нему в келью через полчаса, они увидели, что мастер лежит неподвижно, улыбаясь и глядя в потолок. Они постучали по деревянной балке раз, другой, но он им не ответил, даже не повернул головы. Тогда стоявший у них за спиной китайский врач движением руки отодвинул всех в сторону, быстро подошел к больному и с озабоченным видом поднес к губам старика отполированное бронзовое зеркальце, пощупал пульс сперва на руке, потом на шее, оттянул одно веко книзу, потом другое и покачал головой. Нахмурившись, он громко хлопнул в ладоши. Его слуги тотчас внесли в келью огромный квадратный ящик. По команде своего господина один из помощников принялся быстро доставать из него запечатанные склянки — одну за другой, а второй, разложив на бамбуковом столике длинные иглы с тонкими дрожащими жалами, подавал их своему хозяину. Врач же, не мешкая, выбирал на теле пациента точки, известные ему одному, а затем быстро и глубоко вонзал иглы в тело монаха.