Рок - Лазарь Викторович Карелин

хотя старые большевики давно сгинули, их дети уже сгинули, а недавно и их наследники, дедов и отцов, тоже досгинули. Это уже было при нем, в нынешние времена, когда строения поселка, скромнейшие, какие-то из досочек, были снесены, а на их месте в срочном порядке были поставлены вполне приличные особнячки, иные и в два, и даже в три этажа. Дачки былые действительно были уже хламом, засыпка их стен расползлась, но… Но каждая такая хибара стояла посреди великолепного участка гектара на полтора, где сохранялись вековые сосны и березы, былой краешек леса сохранялся, и где иные из рачительных старух — остались почти только старухи — такие цветники развели, такие из самой Японии или Америки Южной растения понасажали, что избушки их, засыпные и полусгнившие, утопали в райском каком-то земном пространстве, пребывали в сказке. Даже уютными по-сказочному казались, хотя жить в этих домишках было зимой — невозможно как холодно, а летом — невозможно как жарко. Но старухи жили, доживали. Эти, те самые, которые на «ты» были чуть ли не со Сталиным, а уж с Енукидзе наверняка. В их чудо-садах, на старых скамейках сиживали и командармы, и легендарные полярники, прославленные строители новой жизни. Если бы можно было пометить мрамором досок, кто да кто тут живал, бывал, любовь крутил, то весь состав присталинского политбюро вспыхнул бы поименно на этих досках. Бывали тут и Катаев, и Демьян Бедный, и сам Маяковский. Неподалеку — Юрий потом уже исследовал поселок — на высоком холме была дача ленинского наркома сельского хозяйства, а потом там жил Алексей Толстой. А уж потом, а затем… Кстати, а кто сейчас поселился? Юрий Забелин давно не гулял по поселку, не вызнавал, кто да кто сейчас заселял новые дома-особняки, вставшие в старых садах, среди уцелевших вековых сосен и берез. А куда подевались наследники, которых выселили, но не пинком же, им что-то дали взамен? Что? Где? По соседству с каким-то отвоеванным у свалок пространством? А их сады, цветники ведь тут остались.

Повымерли, наверное, выселенные. Старый человек, чуть его отстранить от привычного кусочка земли, привычной улочки, сразу чахнет, как выдернутое растение, и почти тотчас умирает. Неприметно, как выдернутое растение. Был человек, нет человека.

А ведь тут жили люди из Истории страны. Стало быть, выдернули самою Историю?

Когда вселялся в новенький домик в два этажа, вставленный в сад и лес участка, а был этот участок в два почти гектара, когда с замиранием души оглядывал свои владения, — свои, его, его вдруг! — из глубины участка, из заросшей глубины, выползла древняя старуха. И даже с палкой, похожей на клюку. И сгорбленная. И даже в стародавней кофте, которую не сыскать и в костюмерной Большого театра среди вещей из былого. Выползла, поглядела на него пронзительно мутно-зоркими глазами, представилась:

— Хозяйка сих мест, этого сада, который, между прочим, вот этими руками выращен. — Она показала ему руки-крюки, такие изморщиненные, словно это были руки египетской мумии. — Вот, живу пока во флигелечке во глубине сада. Не прогоните? Я не задержу… Вы не из злых, дозволите дожить?

— Конечно, конечно, — забормотал он. — Живите, живите.

При их разговоре присутствовал комендант поселка, человек с лицом хозуправца Кремля. Особые лица у таких служителей, задубленные. Им, комендантам, недосуг разбираться, кому они служат. Они всегда лишь власти служат. Только ей, только власти. Вчера одной, сегодня — другой. У коменданта было лицо, какое бы сгодилось для фильма Никиты Михалкова из времен про Сталина.

Этому человеку, стражу этому, не понравилась просьба старухи. Он был прямым человеком, он отрубил:

— Сказано, съезжайте.

— Степаныч, не гони лошадей, — сказала ему старуха. — Не ты ли в былом был услужлив и даже ласков?

— Времена меняются, мадам, — сказал Степаныч и отвернулся, отошел.

— Прогонит он меня, — скорбно сказала старуха. — Заступитесь? Я не задержу… До зимы…

— Заступлюсь, — сказал Юрий Забелин, трудно выдерживая взгляд померкших, в голубизну глаз.

— Хотя он прав, этот ныне служитель демократической власти. Мы отняли, у нас отнимают, у вас отнимут… — И старуха удалилась, исчезнув в глубине леса-сада, который теперь был его лесом-садом, и где-то в глубинах притаивал домик, где поселилась эта старушенция с клюкой. «У вас отнимут…» Ее слова застряли в памяти. Вот сейчас вспомнились, когда ехал на дачу к жене. Вспомнились, вспомнились. Что, подступило время, когда начнут по новой отнимать? Ну что мы за народ?!

Кстати, а старуху он не дал выгнать. Степанычу строго велел не трогать. Тот подчинился, но проворчал:

— Врага лелеете на задах.

Ошибся Степаныч, со старухой Юрий подружился, даже подкармливал ее, но так, чтобы не в обиду, незаметно, со всякими там шутливыми словами. И жена приняла старуху. Ей она была интересна своим прошлым. А прошлое было, было. Оказывается, старуха-то в незапамятные времена дружила с самим Маяковским. С Лилей Брик была накоротке. Бывала в гостях у Станиславского в Леонтьевском переулке, бывала в особняке Максима Горького. Помнила Ягоду, Щербакова…

— Представляешь, Юра, она была светской дамой в коммунистической элите тридцатых годов? — Жена округляла глаза, свои прекрасные глаза, произнося эти слова. И отчего-то пугалась, менялась в лице, еще более хорошея от этой тучки страха, а она была прекраснолика. — Представляешь? Задумайся, ты только задумайся…

Но он не задумывался. Была, постарела, миновало ее время… А теперь, подъезжая к своей даче, вдруг задумался. Озяб как-то, задумываясь. В их поселке и всегда-то было попрохладней, чем в иных местах. Могучие стволы еще стояли, все тут заросло, затененным было.

6

Жена встретила его у калитки, сверкавшей кружками замков. Распахнула калитку, ждала его, стало быть. Была она в модных в обтяжку брючках, в кофточке, когда пупок промелькивает, была изгибливой, сулящетелой. Небрежно вскинутые, ее пышные волосы были схвачены красной лентой. Глаза смеялись, светились, себя в себе светя. Была она, жена его, прекрасна, и сразу мысль ударила, привычная мысль, что не может этого быть, что такая женщина досталась ему, что уже сегодня, к ночи, он станет целовать ее, станет брать ее, а она не ускользнет, не вырвется, не промолвит каких-то высокомерных слов, ставя его на место. Он был рядом с ней совсем обыкновенным. Не шибко высоким, не шибко раздатым в плечах, хотя и серьезно занимался спортом в институте, был обладателем значка парашютиста, на котором висела бирка с цифрой «сто». Он сто раз и даже побольше прыгал с парашютом. Теперь такие значки вышли из моды. Он гордился этим значком. Он плавал отменно. Он, а ведь он, и женщинам нравился. Они что-то там находили в его коротконосом