Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Я помню, что подумала про себя: «Надеюсь, что я не сплю!»

Я незаметно ущипнула себя за руку. «Да нет же, моя прекрасная, ты в состоянии как нельзя более бодрствующем!»

Чарующе.

— Между этими странами множество взаимовлияний. Да в конце концов, они ведь много веков подряд охотно и взаимно обогащали друг друга. Говоришь, Мелисанда, что у хокку все-таки нет таких уж строгих правил композиции?

— Это не обязательно короткое стихотворение. И если форма довольно свободная, то под ней скрыто обращение к вечному и эфемерному, как и в японских хокку.

— Тут речь о тех же самых философских течениях. Или нет?

— О даосизме и буддизме. Чань — безмолвная медитация, духовное озарение. Это японский дзен.

— Потрясающе, до какой же степени нас притягивает этот континент, правда? — заключает он с блестящими глазами, явно разволновавшись. — Я рад разделить это увлечение с тобой, Мэл!

— Idem… [4]

Обмен трогательными улыбками.

Потом, с любопытством:

— А ты не мечтала когда-нибудь поехать в Японию? Или вообще в Азию?

— А то, еще как!

После краткой паузы он вдруг со вздохом:

— А вместе было бы еще лучше…

Опять улыбки. Сияющие.

И Гийом шаловливо уточняет:

— Только уж тогда в Китай. Там не будет языкового барьера: ты сможешь переводить!

Смеемся. Восхищенные глаза у обоих блестят одинаково.

Мне нравится то, что я слышу.

* * *

Между нами сразу же установилось согласие. Еще бы — столько общих интересов! Обожаю такие откровенные обмены.

Счастье накрыло нас невидимой волной прямо в битком набитой комнате. Люди вокруг нас словно растворились в обстановке, среди споров и невнятного шума, стука вилок и ножей о тарелки и негромкой приятной музыки. Никого не осталось — только он и я.

Перед нами распахнулся горизонт всех мыслимых возможностей. Я почувствовала, как из моей спины вырастают крылья бабочки, уже подрагивавшие от нетерпения. Сердце наполнилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Бескрайний горизонт.

Но почему оно так нам знакомо, это странное чувство, так выбивающее из колеи?

Разве что мы случайно встречались как-нибудь днем, — а скорей уж вечером, в поезде, самолете, переполненном зале, — не знаю, где еще…

Стало ясно: у нас не осталось никакого точного воспоминания, только глубокий отпечаток, оставленный каждым из нас в другом. Как бы там ни было, а это абсолютная достоверность. Упрямая. Весьма упрямая.

Хуже всего то, что это чувство могло оказаться злой шуткой наших уже любящих душ.

Церебральная химия.

Мираж.

Неважно, раз уж это обоим нравится.

* * *

Когда принесли кофе, я, не подумав, бросила ему в чашку полкусочка сахара.

Как тогда, в прошлый раз, в чайном салоне.

И вдруг, с ошеломлением заметив, как удивленно поднялись его брови над округлившимися глазами, я так и застыла со щипцами в руке.

Поразительно.

Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции

12 мая 2002 года

Гийом

Я распахиваю свежевыбеленные ставни прямо в назойливые кусты бигнонии, обвившей круглые своды террасы, хвастливо выставив напоказ ярко-оранжевые цветы; пониже, у невысокой стены, сложенной методом сухой кладки, распускается инжир; стройные ряды олив, кривоватых, с мясистыми и узловатыми стволами; охровый цвет вилл, рассеянных по гариге, и открывающийся широкий вид на руины замка.

Хрупкий парус штор смягчает весенний свет. Прекрасное воскресенье — из тех, о которых говорят: вот и зима позади, а нас заполняет до краев новый прилив жизненных сил.

— Мэл, сердечко мое, а не прошвырнуться ли нам? Наверняка где-то тут пустующие амбары, а в них распродажи. Если повезет — раздобудем, чем обставить гнездышко!

— Чудная мысль, милый, — отвечает она еще хриплым спросонья голоском, выбираясь из-под теплого одеяла с цветами розы и фуксии. — Дай мне только пару секундочек…

Я, всегда просыпающийся первым, восхищенно смотрю на нее, ставя поднос на матрас. Она разглаживает смятую простынь, моргает, и ее прелестное овальное лицо с порозовевшими щечками расплывается в широкой улыбке при виде миски горячего молока и намазанной маслом тартинки, сверху присыпанной какао-порошком.

— Ты — любовь по имени Гийом! — наконец выговаривает она, сперва подавив зевоту.

Она неохотно поднимается, подкладывает подушку, хватает напиток и делает глоток. Потом, уже совсем проснувшись, снова благодарит меня и посылает воздушный поцелуй.

Смотреть на нее. О, эта ее манера вытирать рот ладошкой.

Для нее это как для Пруста мадленки, призналась она мне. Лакомые вкусы детства. Вплоть до того, что ее обожаемая бабушка размазывала ей плитку шоколада прямо по ломтю хлеба, — я знаю и это. Я воображаю Мелисанду с двумя косичками, вот она облизывает указательный палец, чтобы им подцепить упавшие на клеенку шоколадные стружки. Конечно, бабуля не ругала ее за это. Как и всякая уважающая себя добрая родственница, она ее баловала, потчевала, ласкала… короче, любила. И давала погрызть последний кусочек сахара, избежавший железных кухонных щипцов.

Мне так нравится смотреть, как она с таким превосходным аппетитом ест, — мне, довольному простым кофе, позволяющему себе разве что бросить в него полкусочка сахарку.

Полкусочка сахарку…

Я пробираюсь сквозь ворох наших спутанных одежд, сброшенных как попало и валиком слежавшихся у изножья кровати прямо на паркет, и предельно аккуратно присаживаюсь рядом.

Размешиваю свой эспрессо, позволив мыслям блуждать где им вздумается, и опрокидываю в себя одним глотком. Запускаю пальцы в непокорные волосы, стараясь придать им хоть видимость прически. Наблюдаю за Мэл, вижу ее сладкие губы, которые не устаю целовать, — сейчас по ним видно, что происходящее ее забавляет, но случается им выражать и печаль, а то и гнев.

Сперва это удивляло меня. По этой причине я не принимал всерьез состояния ее души, ошибочно полагая, что она шутит, а ей