Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Рискнуть и броситься прямо лицом к опасности. А если это было оно — любить?

Но он уже любит ее. И белокуро-золотистые локоны, вздрагивающие в такт ее шагам. И еще ее тоненький хрупкий силуэт, надменно вздернутую головку, не соответствующую подвижности, размашистым и непринужденным движениям, выработанным годами тренировок в прыжках, арабесках и пируэтах, в элементах классического балета. В ее воздушной походке — решимость.

Вот их взгляды встречаются, и она замедляет шаг. Потом останавливается. Они снова стоят друг против друга, стоят неподвижно. Так близко, что он вдыхает ее запах — ванильный аромат изысканных цветов, подчеркивающий ее природную элегантность, прозрачную свежесть кожи, и макияжа совсем немножко — ровно столько, чтобы слега подчеркнуть красивую форму век.

Он погружается взглядом в ее глаза, блестящие и страстные, темно-зеленые. Лицо и незнакомое, и близкое одновременно. Умиротворяющее.

Ему кажется, что когда-то он знал ее — или всегда знал, а теперь открывает заново.

Он не в силах оторвать взгляда, пленник непостижимых бездн.

Он знает: он должен быть именно здесь. Именно в это мгновение. Точно.

Волна покоя накрывает его целиком. А вместе с ней — восхитительное чувство, что отныне все предопределено.

Миг благодати.

Париж, Йенский мост

3 декабря 2001 года

Гийом

Мы улыбаемся друг другу, словно знакомы с незапамятных времен, я беру ее под руку, и вот мы уже блуждаем по лабиринту улиц, абсолютно непринужденно, не произнося ни слова, осознавая хрупкость мгновения.

Ее дубленка вскидывается в такт нашим шагам, она как знамя, развевающееся от ветра над ботфортами, прекрасно подходящими к ее сумочке. Наш разговор — это молчание, отмеренное перестуком наших шагов. Они заводят нас в глубь узенького и сырого переулка, ухабистого и вымощенного старым камнем. Из него мы выходим на веранду — она ведет в какой-то немыслимый чайный салон.

«Седьмой тибетец» — на его вывеске надпись золотыми буквами на ярко-карминовой витрине из лакированного дерева. Я немым вопросительным жестом указываю на заведение. Вместо ответа она толкает меня к дверям и открывает их. Заходим.

Жарко и богато. Настоящий музей. Пол устлан пышными персидскими коврами, на стенах — рамки с позолотой, в них — картины: и море под низким и хмурым небом, и натюрморты, и акварели. Здесь еще и множество ламп на антикварных непарных столиках, рассеивающих пурпурный свет, и заставленные вазами шкафы, статуэтки и предметы старины. На этажерках — книги в кожаных переплетах. На полу — громадный сидящий Будда из потрескавшегося бирюзового фарфора, он жестом приглашает зайти. Сводчатый потолок украшен балийскими зонтиками. К их экзотическим спицам подвешены брелоки металлической ковки. Изысканный беспорядок. Пещера Али-Бабы.

Прислонив карамельного цвета сумочку к ножке стула, она снимает дубленку и вешает на спинку. Медленно разматывает шерстяной шарф и садится. Пожираем друг друга глазами. И все еще такое же молчание. Безмятежное. Редкое.

Откуда эта уверенность, что я ее знаю?

Музыка, шепчущая на ухо душе о сладости жизни, которая впереди и никогда не закончится, захватывает нас мурлыканьем и нездешними благоуханиями. Мелодия, чудесное приглашение к покою, погружает нас в самую суть того, что мы чувствуем. Тибетские колокольчики издают приятный звон.

Официант, бородатый крепыш, приносит меню. Уточняет, что теперь заведение не имеет ничего общего с «Луной в тумане», и бесшумно удаляется.

Я силюсь прочесть. Строчки пляшут перед глазами. Переворачиваю страницы, постичь их смысл мой рассудок не в силах. Она поступает так же.

— Выбрали что-нибудь?

Застигнутый врасплох, слышу самого себя, как ни в чем не бывало заказывающего:

— Зеленый чай с розой для мадемуазель и чай… э-э… — утыкаюсь для вида в любое место на странице меню. — чай хаммама для меня.

До меня доходит, что я такое сказал, лишь когда она при этих словах быстро вскидывает голову и пристально в меня вглядывается, округлив глаза. Бормочу что-то, чувствуя, как все лицо заливается краской:

— Простите, э-э, виноват… и правда, вы ведь… если хотите, можно перезаказать… что вы выбрали?

Она не отвечает целую вечность. Застыв, я с трепетом слежу за ее губами.

Да чем занята моя башка. Проклятье!

— Пусть будет зеленый чай с розой для меня и чай хаммама для мсье, пожалуйста, — наконец объявляет она, не сводя с меня глаз, как будто в легком замешательстве.

У меня вырывается вздох облегчения. Она улыбается, возбужденная. Я в ответ улыбаюсь ей.

— Превосходный выбор, — заключает здешний гарсон. Мужик в годах, слегка кривляющийся, в стильном костюме. — Могу ли посоветовать вам ассорти ливанских сладостей?

Я не раздумывая киваю, чтобы полностью рассеять неловкость.

И тут она заговаривает со мной.

Ее голос.

Спокойный. Негромкий.

Какая она светлая вся. Я словно прикован к своему стулу.

— Счастлива снова тебя увидеть.

— Очень рад наконец с тобой познакомиться.

И вдруг, протянув мне руку:

— Мелисанда Форинелли. Можно просто Мэл.

— Гийом Кальван, — отвечаю, хватаясь за ее пальцы, чтобы уже больше не отпускать их.

И в ее зрачках мелькает лукавое выражение, когда она, не отнимая руки, добавляет:

— А ведь я и впрямь пью только чай с розой, и никакого другого!

Оба смеемся. Я таю при виде двух ямочек, нарисовавшихся на ее заметно порозовевших щечках.

Наш официант с нарочитыми манерами, все такой же чопорный, возвращается с блюдом, украшенным бледно-зелеными цветами вишни. Чайный сервиз утонченно расписан японскими мотивами в пастельных тонах — сиреневом и небесно-голубом.

Гарсон — ибо так у нас их зовут, даже если кто-то из них уже перешагнул порог пятидесятилетия, — осторожно и высоко подняв чайник, разливает ароматные жидкости. Потом водружает в центр стола тарелку со сладостями, утопающими в меду и кунжутных зернышках, желает нам прекрасной дегустации и кланяется.

Тогда она наконец забирает у меня свою руку и задумчиво берет кусочек сахара. Машинально разламывает на две половинки и кидает одну мне в чашку. А затем,