Современный российский детектив - Анна Майская

ни слова,» от обиды Маша закусила губу. Она обхватила ладонями коленки, закрыла глаза и приготовилась к ожиданию. Время стало обтекать ее, капля за каплей, минута за минутой, но сознание ее бодрствовало: она слышала бульканье жидкости из опорожняемой бутылки, скрип пружин и кряхтенье укладывающегося на своей кровати соседа, отдаленные голоса спорящих на кухне женщин и счастливый смех детей. Прошло четверть часа, а может час, она не знала. Дверь в сенях опять завизжала и бухнула; тяжелая поступь привлекла ее внимание. Она насторожилась. Шаги остановились у ее двери, раздался стук — точно такой же как раньше! Маша распахнула глаза. Может это не к ней, а к Веретенникову? Тот спал подложив под щеку кулак. Стук повторился. Маша поднялась и открыла дверь. Тот же самый вестовой стоял перед ней. Как и раньше, вид у него был равнодушный, глаза непроницаемые, а в остальном образцовый солдат в выутюженной зеленой форме и начищенных сапогах. Подав ей записку, он тут же ушел. В ней значилось: «Тов. Обухова, прошу вас срочно явиться в мой кабинет. Необходимо закончить формальности с вашей анкетой в связи с предоставлением вам временной жилплощади. Пожалуйста, не забудьте паспорт. Начлагеря полковник Волковой.» Маша скомкала бумагу в ладони. «Это неправда,» сказало ей сердце. «Но ведь Сережа там,» сказал ей рассудок. Она пошла.

Было около восьми часов вечера. Световой день заканчивался, перистые облака на западе были подсвечены розовым огнем. Царила глубокая тишина и не доносилось привычного клекота птиц. Ее путь пролегал через поселок: мимо одноэтажной амбулатории, закрытого в этот час продуктового ларька и жилых бараков. Обитатели их, вернувшись домой, готовились ко сну или вкушали заслуженный отдых в семейном кругу, каждый по своему вкусу, желанию и усмотрению; улица была пуста. Административное здание, стоявшее поодаль, представляло собой бревенчатое строение покрытое толью. Загадочно поблескивало оно черными глазницами окон; лишь одно из них было освещено. Подойдя ближе, Маша разглядела внутренность кабинета, оштукатуренные белые стены, полки с книгами, красные вымпелы, портрет Сталина и сидевшего за столом крепкого темноволосого человека, который что-то писал. Сомнения глодали Машу; она решила обойти постройку кругом и осмотреться. С тылу к зданию примыкал запущенный огород, обнесенный невысокой оградой. Среди картофельных грядок пышно произрастали сорняки. Сзади горело сразу два окна. В одном из них никого не было, но в другом она разглядела картину, потрясшую ее до глубины души. Посередине пустой комнаты сидел на табурете спиной к ней человек со скрученными руками. На запястьях его блестели наручники. Голова его была опущена, спина согнута, но вот он чуть-чуть пошевелился; Маша догадалась, что это Сергей. В поле зрения вошла тонкая как спичка, скелетообразная женщина в темно-синем, обшитом стеклярусом платье; в огромном рту ее дымилась папироса. Она замахнулась на арестанта, но он не вздрогнул. Открылась дверь и появился непримечательный мужчина в сером костюме. Они кричали на Сергея, совали кулаки ему в лицо, топали ногами, рты их беззвучно открывались, но до нее не доносилось ни звука. Маша не сразу узнала эту пару, а когда узнала, то обомлела. Это были те самые чекисты из желтого дома на площади Дзержинского! «Опять гады мучают людей!» Ее охватила нервная лихорадка, как тогда в избушке в Якутии восемь лет назад; в тот судьбоносный день перевернувший всю ее жизнь, она спасла своего возлюбленного. «Все равно, я сделаю все возможное, чтобы вызволить его из рук палачей!» Маша схватилась за вспотевший лоб; дрожь колотила ее; в ушах звенело. Подгибающиеся ноги несли ее обратно в барак, туда где в ее чемодане был спрятан семизарядный Walther PPК. Она потеряла обычную осторожность. Перед глазами плыли круги, сердце билось как пойманная птица и ужас затуманивал сознание. Она не замечала двух пьяниц, следующих за нею по пятам. Они покачивались, спотыкались, икали и плевались, но не отставали. Вид у них был затрапезный — вороты их рубашек, расстегнутые до пупа, выявляли несвежие майки и замусоленная верхняя одежда от частых падений была измазана глиной. Маша подбежала к обшитой рогожей двери общежития, толкнула ее и вошла. Запахи кухни, стирки и застарелого жилья охватили ее. Перед нею открылся длинный узкий коридор, освещенный гирляндой тусклых электрических лампочек. Крашеный деревянный пол был истерт и скрипел под ее шагами. Сквозь запертые двери по обеим сторонам проникали звуки человеческого бытия: смеющиеся и плачущие голоса, позвякивание посуды, стук швейной машинки, заигранные до хрипоты патефонные мелодии, пьяные выкрики и нецензурная брань. Неожиданно дверь на противоположной стороне коридора заскрипела, распахнулась и впустила огромного неповоротливого парня. Пошатываясь и помогая себе руками, он шел ей навстречу. Незнакомец был подстрижен под ноль, одет в приличный черный костюм, его свиные глазки невинно моргали, длинный безгубый рот приветливо улыбался. «Как бы нам разойтись?» тонким голосочком пролепетал верзила и, прижавшись к стенке спиной, вежливо посторонился. Боком, стараясь не коснуться громилы, Маша протиснулась в открывшийся проход. В мгновение он закрутил ей обе руки и за спиной защелкнул наручники. Прежде чем потерять сознание плененная Маша успела заметить выходящего из комнаты Веретенникова с ее чемоданом в руке. Обнажив лошадиные зубы, он ухмылялся. Вслед ему из дверного проема высовывалась голова другого держиморды. Его косые маленькие глазки ехидно уставились на нее. Свет померк вокруг Маши и из горла вырвался жалобный тихий стон.

На лагерной вахте обеспокоенные неполучением известий охранники с облегчением вздохнули, заметив приближающуюся к воротам колонну заключенных. Сдерживая сторожевых собак, вохровцы вышли навстречу, готовясь к вечернему большому шмону. С каждым шагом приближающийся отряд был лучше им виден и меньше им нравился. Узники шли по шесть в ряд, поникшие и изможденные, с опущенными головами и еле волоча ноги. Как всегда не было слышно ни разговоров, ни смеха, ни песни, только вспышки застарелого, натужного кашля волнами перекатывались среди глухого шума надвигающейся людской массы. По обеим сторонам ее вышагивали с оружием наперевес конвоиры, обеспечивая порядок. Странно, что не доносилось привычного лая овчарок, но на то могла быть совокупность объяснимых причин и мелочь такую нетерпеливые стражники пропустили. Процессию возглавлял начальник ВОХРа майор Торчинский. Он был безоружен, молчалив, суров, сосредоточен и ни накого не глядел. На вахте было шестеро вертухаев; с недоумением всматривались они сквозь вчерашний хмельной угар в подходящих конвоиров, не узнавая в них ни своих соседей по казарме, ни приятелей по карточным играм, ни собутыльников. Пройдя через ворота, часть вооруженных повстанцев, прятавшихся в конце колонны, пустили в ход свои винтовки. Раздались щелчки одиночных выстрелов, трескотня автоматных очередей, крики боли. Сражение началось. Ослепленные ненавистью, мятежники