Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

во время их карательных рейдов. Его, бедняжку, так ужасали Народная армия и идеологические преследования со всеми их доносами, произвольными арестами, всевозможными депортациями, отправкой в лагеря и последовавшими казнями.

Мне нравилось воображать, как он прилежно учился читать и писать в маленькой школе забытой богом деревушки. Родителям удавалось платить за уроки посредством бартера, чтобы дать ему возможность получить образование. Курица — в обмен на книгу или пару книг, дюжина яиц — за тетрадки… лишь бы его судьба сложилась счастливо.

Когда он вырос, то нашел отдушину в живописи. Никто не мог лишить его образов, которые он носил в глубине своей души, — ведь это была одна из тех редких вольностей, какие он мог сохранить, когда партия рушила старинные памятники, контролировала, нападала и железной рукой сдерживала мыслительную и художественную деятельность во всей ее совокупности. Официальное искусство было сведено к примитивному обслуживанию пропаганды и соцреализма, ценившего только плакаты, изображавшие доброго крестьянина или доблестного солдата.

Я подсчитал тогда, что бедняку пришлось дождаться 1912 года и отречения последнего императора, чтобы Национальная академия в Шанхае наконец стала открытой и разрешила использование новых материалов и основ живописи, таких как гуашь, масло и холст, и смелых тем — например, обнаженной натуры, которая, несомненно, вызывала скандал.

Потом, в 1918-м, он видел открытие школ изящных искусств в Пекине и Сучжоу. Мне нравилось представлять, как он старательно овладевает всеми техническими приемами, стремясь в меру своих сил развивать классическую живопись. А может, он из тех любителей путешествовать, что открыли для себя и иные народы, а может, побывали в Париже, символе западной культуры… С какой, должно быть, гордостью он в 1989 году узнал, что китайцы впервые представлены за пределами Китая, во Франции, на выставке «Волшебники земли» [24]. А то и — кто знает — что в результате бурных выступлений на площади Тяньаньмэнь были созданы два художественных движения и они сплели сеть различных мировых влияний…

В своих грезах я убеждал себя, что нам, скорее всего, не суждено встретиться с художником, написавшим нашу картину, — ибо в ходе Пекинской весны он был изгнан и влился в диаспоры западных столиц. Я представлял, как он доживает свои дни в Нью-Йорке, Лондоне, а то и Париже — как знать?

Я никак не ожидал, что это будет Лянь.

Теперь нам знакомо и ее имя, и ее лицо.

Но мы ни на шаг не продвинулись вперед.

Тайна остается неразгаданной.

«Вы знаете меня намного дольше, чем полагаете, Гийом». Эта загадочная фраза непрестанно звучит во мне. Что хотела сказать мадам Чэнь? Без сомнения, — да-да! — эту даму в своей жизни я не встречал никогда, в этом я совершенно убежден. Хотя… мне чем-то знакомы черты ее лица… Ба, да это я просто узнаю ее по картине… если присмотреться повнимательней, конечно, в те времена, когда она ее заканчивала, она была помоложе, но ей удалось сохранить то же неповторимое выражение лица. Это и вводит меня в заблуждение…

Хватит, хватит бардака в мозгах со всей этой историей. Мадам Чэнь просто хотела подчеркнуть то обстоятельство, что я воспринимаю ее через ее портрет на картине, ведь художник всегда вкладывает в свои творения частичку себя, собственной личности. Зачем искать полдень, когда на дворе вечер?

И все же интуиция подсказывает мне, что эти слова вырвались у Лянь не случайно. Она будто готова была в чем-то мне признаться — и вдруг по неизвестной мне причине сразу пожалела о сказанном. Как будто не знала сама, как это исправить. Как будто предпочла промолчать, чтобы закрыть эту тему.

Мне надо было расспросить ее гораздо настойчивее. Что я за болван! А теперь только и остается, что ломать себе голову!

Вижу, что Мэл задремала. Она такая чудесная, когда спит.

А вот у меня бессонница. Слишком много событий надо осмыслить, прежде чем тоже погрузиться в сон. Долго лежу, вытянувшись, отдавшись мечтам. Разные эпизоды соединяются сами по себе. Я слышу отзвук телевизора из соседнего номера.

На меня еще давит пристальный взгляд Лянь, когда она смотрела на нас. Пронизывающий. Ее глаза, прикованные к моим часам — она их узнала. Я это понял по тому, как долго она всматривалась в них. У этого Фердинанда действительно должны были быть такие же. Как они попали к моему отцу?

Папа. Он появляется, и меня накрывает знакомая боль… Его облик тихо-тихо вырисовывается, и вот он уже здесь. Ему не нужно никакого пригласительного билета. Я и так узнаю этот облик хитрована, знакомый мне с самого детства. Меня забавляет его чувство юмора: он был прирожденный насмешник, который при этом сам никогда не смеялся.

Вот он стоит с вызывающим видом, расставив ноги и сложив руки на груди. Он озирает мир. Молча. Размышляет, полагаю. Его мозги в непрерывном кипении. Он просто гуляет — мерит шагами улицы, заложив руки за спину.

И еще видение — оно встает передо мной с жестокой ясностью. Я дома, знакомый комок застрял у меня в горле, он сдавил его так сильно, что я с трудом могу глотать и не в силах выплюнуть. И снова я вижу себя маленьким мальчиком. Он, мужчина высокий, здоровый и крепко сбитый, наносит засечки на раму кухонной двери — она служит шкалой судьбы. Здесь отмечаются этапы моего роста. Отметины жизни. Он вынимает нож с перламутровой рукояткой из кармана — он всегда носил его в кармане — и произносит всегда одну и ту же фразу. Я столько раз ее слышал: «А ну-ка, поглядим, как ты вырос, парень!» Моя цель — достичь зарубки на высоте его собственного роста, он самый высокий в семье. Я с каждым разом все ближе — и меня это успокаивает. Когда моя метка наконец соизволила перевалить метку моего родителя, я вместо естественной гордости с ужасом понял, что раз он уже не растет — значит, он стареет. И в этот самый миг я, уже не ребенок, я, которому отец больше не казался горой мускулов, захотел, чтобы больше ничего не росло, и защищать своих родителей, быть с ними на равных. И стал думать, что если время не пощадило ни мать, ни его, то оно не пощадит и меня…

Вот каково это — становиться взрослым, утрачивать часть невинности, отдавать себе отчет в том, что настанет день, когда мы состаримся, а потом и совсем исчезнем.

* * *

Я вспоминаю. Аромат жареной курицы по воскресеньям. Телефон, который искали по шнуру, с тех пор как Элина стала уединяться, чтобы перезваниваться с подругами. Дырочки циферблата, чтобы набирать номер в телефонных кабинках за мелкие монетки. Сетка