Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

Заметив, что она призадумалась, я решил поднажать:

– Во всем городе станут называть меня вором. Я сделал выбор, и теперь надо с этим жить. Там два миллиона долларов, которые…

– Ты их пересчитал?

– Нет. Побоялся. Вдруг там GPS-маячок или какой-нибудь дистанционный датчик. Поэтому и запихнул мешок с деньгами в оружейный шкаф, он ведь из стали в полдюйма толщиной. Через такую никакой сигнал не пройдет. Но вначале я по-быстрому подсчитал пачки.

– И что ты намерен делать? Ходить по городу и тратить чужие деньги направо и налево?

– Выждать пару недель и уехать из Локсбурга. Мы всегда можем сказать, что переезжаем во Флориду.

– Слушай, это просто наша семейная шутка! Мы никогда всерьез не собирались никуда ехать. Что мы там забыли, во Флориде? Наша жизнь здесь.

– Наша жизнь! – Я буквально выплюнул эти слова, и они прозвучали неожиданно зло. – Я работаю на заводишке, который вечно на грани закрытия. Это, по-твоему, жизнь? Дрянная работа, дрянной городок и дрянное будущее…

На этом месте я осекся. Еще чуть-чуть, и мы ступим на опасную почву, заговорим о вещах, в которых боялись признаться друг другу, и почти все они касались нашей бездетности. Каждый день мы будто исполняли некий танец. Если на глаза нам попадались отец с сыном, которые проводили время вместе, Пола отвлекала меня каким-нибудь вопросом, и я поступал так же, если в магазине мы вдруг оказывались среди товаров для младенцев. Это стало для нас второй натурой.

Пока меня не занесло не в ту степь, я продолжил:

– Нет мне счастья в этом городе. И никогда не было.

– Разве со мной ты не чувствуешь себя счастливым?

– С тобой – чувствую. Но… подумай вот о чем, Пола. Мы можем продать дом. Поехать во Флориду или в Калифорнию, купить что-нибудь поменьше и посимпатичнее, никогда больше не работать…

– Мне нравится моя работа!

– Тогда работай! С деньгами можно сделать много полезного. Инвестировать их и жить на проценты. Заниматься благотворительностью. Да мало ли что еще!

Она по-прежнему была настроена скептически, но вроде бы начала прислушиваться ко мне, пока я не испортил дело опрометчивым предложением:

– Просто поднимись на чердак и посмотри на эти деньги.

Жена тряхнула головой, словно хотела избавиться от мыслей, которые, кажется, начали пускать корни в голове под влиянием этого диалога.

– Нет. Не хочу я их видеть. Они не наши. И чем дольше ты будешь держать их у себя, тем глубже влипнешь в неприятности.

– Да кто узнает? Полиция? Ребята из пожарной команды? Никто ничего не видел. Даже если кто-нибудь предполагал, что внутри были деньги, дом-то сгорел. И если у пострадавшего были дружки, они тоже так подумают.

– Но сам-то он тебя видел. Тот парень.

– Он был почти в агонии, ничего не соображал. Не знаю, что он видел. И что запомнит. К тому же ты сама сказала, что он может не пережить эту ночь.

Пола отвергала каждый мой разумный довод, и сколько я ни пытался ее убедить, ничего не выходило. Еще полтора часа мы пережевывали одно и то же, продолжая спор. Жена то и дело выходила из себя, а я раздражался настолько, что начинал покрикивать от злости. Наконец мы пришли к шаткому перемирию и решили лечь спать, а завтра продолжить. Дело шло к четырем часам.

В кровати жена еще час вертелась с боку на бок. Разумеется, я знал об этом, потому что тоже не мог уснуть. Едва я вроде бы начинал проваливаться в сон, мысли возвращались к деньгам на чердаке. И эти мысли то радовали, то пугали, и так без конца, снова и снова.

* * *

На следующее утро мы проснулись и, не перекинувшись ни словом, отправились на кухню варить кофе. И первым делом Пола, словно продолжая ночной спор, спросила:

– А если парень выживет? Если он поправится и вспомнит, что видел, как ты взял деньги?

Келли

Я позвонила доктору Леннарду и сообщила, что везут пациента с ожогами. Леннард был главным врачом больницы, и, что в данном случае еще важнее, у него имелся опыт работы в ожоговом отделении во время ординатуры в Питсбурге. Однако даже он дышал сквозь стиснутые зубы, когда осматривал нового пациента: похоже, на спину пострадавшему попал какой-то пылающий химический состав. Местами плоть сожгло так, что стал виден позвоночник и вздувшийся пузырями подкожный жир. Обгоревшая кость приобрела мерзкий красно-коричневый оттенок. И воняло все это отвратительно, как смесь паленой пластмассы и пережаренных гамбургеров.

Доктор Уиллис ассистировал, и мы втроем усердно трудились, стараясь стабилизировать пациента. Для провинциальной больницы мы справились весьма неплохо – во всяком случае, подготовили пациента к перевозке в Филадельфию, где более приличное оборудование. Вот только дорога туда занимала четыре часа в карете скорой помощи или два с половиной часа на вертолете – при условии, что нам удастся его выбить.

– Он не вынесет транспортировку, – сказал доктор Леннард, словно прочтя мои мысли.

– Не вынесет.

– Если бы дорога занимала поменьше времени, в пределах получаса, мы могли бы рискнуть. А так лучше подержать его у себя какое-то время, стабилизировать. А там посмотрим.

– Согласна.

Мы обработали парню раны, поставили капельницу, надели маску и подали на нее кислород. К тому времени, когда появилась Пола и взяла на себя заботы о пациенте, мне уже пора было встречаться с Джо Крайнером, шефом полиции, который приехал вместе с вернувшейся каретой скорой помощи.

Скорая привезла двух покойниц, которых следовало поместить в морг: тридцатичетырехлетнюю женщину и ее девятилетнюю дочь. В городе была только одна скорая, поэтому их положили на носилки бок о бок. У девочки был синдром Дауна, и она, вероятно, умерла от врожденного порока сердца, а женщина намеренно устроила себе передозировку героином. Неважно, сколько трупов я перевидала за годы работы в медицине и какой язвительной стала (пусть только в мыслях, а не в словах), смерть ребенка всегда вызывает у меня лишь глубокую скорбь.

Доктор Уиллис еле слышным шепотом формально констатировал, что они обе мертвы. Шеф полиции Крайнер снял шляпу.

Я пригладила девочке волосы, прежде чем накрыть ее простыней.

* * *

Единственное, чего я когда-либо хотела, это стать медсестрой. Какой-нибудь доморощенный психолог скажет: мол, все дело в том, что ребенком я слишком много времени проводила в больницах. Возможно, так и есть. Медсестры относились ко мне хорошо, во время разговора смотрели мне прямо в глаза и никогда не лгали. А вот врачи,