Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

Хотя я в этом и мастак.

Вот белый лист лежит в пыли,

А ручки нет — все отмели!

Да, годы я провел в тюрьме,

Как будто жизнь прошла во тьме,

Почти все вынес и прошел,

Все потерял и все нашел.

Я позабыт, но не беда,

И горько, словно лебеда,

И нету крова, нет семьи —

Куда захочешь и лети.

Вот завтра выйду за забор…

А мне свобода — как укор!

«И где ж ты был? — вопрос повис. —

И почему скатился вниз?»

Да, быть изгоем нелегко,

Но сдюжу я врагам назло.

Мне будет трудно, ну и пусть,

Осенний день навеет грусть,

Я помечтаю про любовь

И помолюсь за это вновь.

Ну, здравствуй, воля! Вот и я!

И где же ты, судьба моя?

Все мои новые страницы —

Из книги жизни вереницы.

Я все забыл и всех простил,

Топор войны навек зарыл,

Душа открыта и светла,

И сердце не спалил дотла.

Да, я чужой среди своих,

При этом — свой среди чужих,

Но есть надежда на свой путь

И что любовь не даст свернуть!

Дорог как много на земле,

Ты понимаешь лишь в тюрьме,

Но освещать нелегкий путь

Не будет просто кто-нибудь.

Прошу, услышьте крик зэка́!

От вас поддержка лишь нужна,

Не отвернитесь от людей,

Прошедших ужас лагерей!

Начать с нуля не просто так,

Коль в жизни прошлой был бардак.

Но если трепет есть в груди,

То сделай шаг — вперед иди!

Глава 5. Запах свободы

В пятницу шестого октября 2017 года Гриша проснулся раньше всех. На улице было еще темно, и восьмой отряд крепко спал. Похрапывания и стоны доносились с разных сторон спального помещения, превращаясь в незабываемую мелодию, которую Тополев слушал последний раз в жизни. Хотя в России от сумы и от тюрьмы зарекаться нельзя, Григорий внутренним чутьем понимал, что таких приключений в его жизни уже достаточно и в будущем любые тонкие моменты надо будет избегать и обходить стороной.

Только теперь, лежа на шконке почти вольным человеком, в нескольких часах от свободы, ему показалось, что последние три года пролетели как один день, и он осознал, что с ним в действительности произошло. В свои почти сорок четыре года он не имел собственного угла, никаких сбережений, не считая тех, что сумел накопить в последние пару месяцев, торгуя на деньги Баблояна. Были родственники, но не осталось семьи. Да и друзья в одночасье пропали, как только он сел. Поэтому Гриша решил, что сегодня начинается новый этап его жизни, который он не имеет права спустить в унитаз так, как поступил с прежними годами.

Он вдруг поймал себя на мысли, что именно сегодня начал понимать всех тех, кто боялся выходить на свободу, нервничал перед освобождением и тянул время до последнего, лишь бы не покидать это благодатное место. На зоне все было ясно и понятно, на много месяцев вперед предрешено. Здесь все знают тебя, а ты знаешь каждого. Тут не надо думать о завтрашнем дне и хлебе насущном. В этом месте гарантированы кров и еда, просмотр телевизора и теплая вода из крана в бане, общение по душам и клубы по интересам. На воле всего этого в ближайшее время точно не будет, поэтому освобождение сулило Григорию только трудности и порождало кучу вопросов, на которые у него пока не было ответов. Он старался отгонять от себя неприятные мысли о будущем и думать только о хорошем.

Вчера вечером ему звонили Лариса и Таня. Обе еще раз предложили забрать его из колонии и отвезти к себе. Куда — к себе? Зачем к себе? Да, конечно же, после трех лет воздержания ночь с женщиной была бы очень кстати, но Тополев не хотел начинать новую жизнь с обмана и лжи. Он дал обеим слово, что они обязательно увидятся в ближайшее время и поговорят.

Нарек накануне подтвердил, что забрал ключи от съемной квартиры у Калинкиной и приедет к ИК-3 около полудня. Это были хорошие новости.

Вдруг напротив кровати Тополева кто-то сильно захрапел. «Гарик Матевосян! — подумал Гриша и снова погрузился в раздумья. — Всегда надо искать плюсы: даже в самом плохом, что с тобой произошло. Да, три года изоляции — это ужасно, но я не могу сказать, что это выброшенные годы. Наоборот! В колонии и тюрьме я многое узнал, познакомился с интересными людьми: банкирами, госслужащими, крупными бизнесменами и яркими спортсменами. Отсеял через сито времени и проблем ненужный шлак в своем окружении, завел новых знакомых, научился говорить „нет“ и быть жестким, думать в первую очередь о себе и своих близких. Я окончательно поверил в себя, в свою физическую силу и умственное превосходство».

Огромный плюс был и в том, что покидал он это заведение чистым — без тюремных наколок, долгов и пустых обещаний. Если с последними двумя пунктами у большинства зэков получалось выходить, то татуировки делали многие. Тимонин много раз соблазнял Григория набить что-нибудь на тело, поскольку частенько был должен ему денег и предлагал расплатиться услугами в виде тату, но всякий раз получал отказ. Любая особая примета — это лишний повод докопаться до тебя для полицейских, а для свидетелей — опознать в тебе преступника, даже если ты не виноват. Молодые люди не понимают этого и набивают в разных местах красивые картинки, а те, кто подурнее, — еще и тюремные наколки для понтов, хотя воровской жизнью не живут и даже не собираются.

Затем Григорий вдруг подумал о своем везении, связанном с так называемым президентским днем, когда тебя выпускают из мест лишения свободы на сутки раньше календарного срока заключения. Его три года должны были закончиться восьмого октября, но благодаря этому закону и тому, что день освобождения выпадал на выходной, он сможет увидеть свободу аж на два дня раньше — шестого. «Украсть» хоть что-то у срока — уже здорово, а тут целых двое суток! «И все-таки грустно на душе… Уходить не хочется, — снова подумал Гриша. — Что там со мной будет? Как сложится жизнь? Как примут родные? Одни вопросы…» С этими мыслями он и заснул снова, убаюканный посапыванием соотрядников.

В шесть утра его