Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– кто-то невидимый, распоряжающийся всеми нами, перевел стрелки, и вагоны впустую загромыхали неотрегулированными колесами по забытой ржавой ветке – больше ничего не удалось сделать Шотоеву… Ни помещение для офиса подобрать, ни пообедать толком, ни встретиться с одним нужным человеком в погонах, чтобы узнать, идет ли по милицейским рядам шумок после убийства грека или нет?

Он заехал в гостиницу, где жил уже два с половиной месяца, надел белый костюм, черную рубашку, обул белые лаковые туфли, глянул на себя в зеркало, и короткая улыбка осветила его лицо; из гостиницы отправился на рынок, где приобрел целое ведро кровянисто-алых роз, запечатал в полиэтиленовый мешок размером с наволочку, бережно устроил на сиденье рядом и покатил к Галине Цюпе.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль он затормозил у ее подъезда, надавил ладонью на клаксон, в ответ раздался сложный звук, – собственно, это был не просто звук, а целая мелодия, что-то среднее между торжественным гимном какой-нибудь африканской страны и «Подмосковными вечерами».

Пригнувшись за рулем, глянул вверх, засек, что на третьем этаже зашевелилась занавеска, понял – она! Занавески зашевелились и на других этажах. В других окнах, но это были чужие окна – квартиру Галины Цюпы он вычислил точно. «Если Аллах подсобит – поселюсь тут, – подумал он, не удержался, раздвинул губы в легкой улыбке, – и буду я здесь, скажем… Шотоевым номер один».

Цюпа вышла из подъезда через несколько минут – в дорогом костюме из плотного фиолетового шелка, в туфлях такого же цвета, гладко причесанная и настолько яркая, что Шотоев невольно поцокал языком – под сердцем что-то сладко сжалось и ему сделалось трудно дышать: действительно, русские женщины – не то что горские, горянки после первого ребенка вообще превращаются в тощие деревянные кривулины, в старух без пола и возраста, а русские цветут, становятся очень привлекательными, красятся, поют песни…

Он перегнулся через букет, настоящей вязанкой лежавший на переднем сиденье, и распахнул перед Цюпой дверцу.

– Я не опоздала?

– Нет, Галочка, что вы! Тютелька в тютельку… Точность – вежливость королей. И королев.

– А-а… – голос у Цюпы неожиданно растроганно дрогнул, она не ожидала увидеть такую охапку цветов, поинтересовалась недоверчиво: – Это мне?

– Вам, Галочка.

– Жаль, что нельзя сесть рядом. Придется разместиться на заднем сиденье.

– Нет уж! На заднем сиденье пусть посидит букет цветов, а это место – исключительно для вас. – Шотоев поднял букет цветов, аккуратно перекинул его назад, поправил несколько неловко подвернувшихся головок – как бы они не сломались… Будет жалко.

– Вот так букет! – восхищенно произнесла Цюпа. – Мне еще никто не дарил сразу столько роз.

– В следующий раз цветов будет больше, – пообещал Шотоев.

– Ремень накидывать надо?

– Не обязательно.

– А если милиция остановит?

– Что нам милиция! Это называется: страшнее кошки зверя нет. Кстати, в Штатах начали выпускать майки с рисунком ремня через плечо – изображена черная портупея через всю грудь и живот, – и полицейские, представьте себе, обманываются…

Ресторан, в который он привез Цюпу, был ей неведом, Галина даже не слышала о нем и не поверила, что среди общего развала, хаоса, остановившихся заводов и засилия крикливых торговок может вообще что-то родиться. А ведь родилось – вон какое забавное, светлое, пахнущее стариной и шашлычным дымом, с толстыми соломенными крышами, нахлобученными на ладно срубленные деревянные хатки, в чьих приветливо распахнутых окнах краснеет герань, а на кольях плетней сушатся горшки… В одной из летних печек дозревал, доходя до кондиции, большой чугунок с украинским борщом, а над огромным противнем коптилась туша барана.

– Как здесь здорово! – Цюпа прижала пальцы к губам.

– Нравится?

– Очень!

– Тогда, Галочка, вперед!

Она прошла немного по дорожке, потом нерешительно замедлила шаг и оглянулась.

– А как же цветы? Они завянут.

– Не беспокойтесь, Галочка, цветы нам принесут. Для этого здесь есть специальный человек.

К Шотоеву тем временем устремился улыбающийся парубок в черкеске с газырями и шапке-кубанке с алым верхом – посланец атамана куреня, иначе говоря – распорядитель веселья.

– Вы, насколько я понимаю, столик себе не заказывали, – еще издали начал он.

– Все правильно понимаете, не заказывал. – Шотоев небрежно, двумя пальцами, извлек из нагрудного кармана пятидесятидолларовую бумажку, протянул ее парубку. Тот мигом, цепко, движение это не засек даже опытный Шотоев, не говоря уже о Галине, перехватил банкноту и склонил голову в кубанке:

– Прошу в третий домик.

– Где это?

– Я провожу вас, – распорядитель веселья проворно метнулся по устланной мелкой рисунчатой плиткой тропке вперед, по дороге ловко сдернул с плетня вышитый красными петухами рушник, перебросил себе через руку, – это самый лучший кабинет у нас – третий домик, самый привилегированный. Сюда, сюда, пожалуйста!

Парубок не шел, а летел, танцевал на ходу, был он проворен и ладен, около одного из домиков с распахнутыми дверями остановился, сделал жест, будто регулировщик движения.

– Пра-ашу!

Цюпа вошла в домик первой, огляделась:

– А что… Здесь очень даже недурственно.

– Большего нам и не надо. – Шотоев усадил Цюпу, сел сам, достал из кармана ключи от «Жигулей». – Вот что, сударь, – произнес он начальственным голосом, – в машине у меня лежит букет роз – определи его в посудину посимпатичнее и принеси сюда.

– Сей момент! – готовно, будто половой из чеховского рассказа, отозвался парубок, перехватил ключи. Добавил два слова из лексикона уже нынешнего: – Нет проблем!

– Это еще не все, – остановил его Шотоев, – пришли-ка нам официанта… Побыстрее, если можно.

В ответ вновь прозвучало традиционное, времен дядюшки Гиляя:

– Сей момент!

Официант примчался действительно «сей момент» – в ту же секунду – проворный, как танцор, в мягких козловых сапожках, в красной шелковой рубахе, перетянутой плотным, с золотыми кистями, шнуром, белобрысый, курносый, редкозубый, смешливый, бесцеремонный.

– Заказ оплачивать чем будем? – деловито осведомился он.

– В каком смысле? Наличными или по перечислению, что ли?

– Нет. Деревом или зеленью?

– А что, разве это имеет какое-то значение?

– Еще какое! На зелень мы даем все, что у нас есть. А на дерево – лишь половину.

– Тогда зеленью, естественно.

Шустрый малый улыбнулся лукаво, выхватил из-за рукава рубахи блокнот с серебряным, цепочкой прикрепленным карандашиком.

– Я внимательно слушаю вас.

– Не надо слушать, голубчик. – Шотоев взял в руку тяжелый кожаный том с разрисованным краской цветным меню, приподнял его. – Все, что тут есть – неси!

– Однако места мало будет, – озабоченно оглядев домик, проговорил официант, – дополнительный стол ставить надо.

– Это твоя забота. Ставь!

Цюпа молчала, небрежно покусывая зубами лепесток розы, и улыбалась – все происходящее было интересно ей. Она еще не встречалась с таким откровенным купеческим размахом. Главное, чтобы загул этот не перешел границы, не обрел, скажем так, назойливые