Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон

за стену. Никто ему не потянулся более помочь, а стали договариваться промеж собой, Аннелиса охотно вошла в самую стремнину и принялась руководить, а её слушали, принимая за новую хозяйку, занявшую своё место по праву, будто она была наследницей.

Малисон же достал из ларя бутылку кюммеля, налил чарку и выпил. Тминная настойка не брала. Перед глазами стояли образы перемазанных кровью и грязью мертвецов, совсем не похожих на родню, которую он помнил. Они ощущались чужими и не пробуждали жалости. От них хотелось избавиться.

Похоже, кюммель начинал помогать.

Тогда он налил и выпил ещё.

По имени Тимон

– Московиты? – с видимым недоверием переспросил юстиц-бургомистр Грюббе. – Они могли это сделать?

Пим де Вриес явился в ратушу без приглашения, по собственной воле для дачи показаний, каковые счёл нужным сообщить, по выяснению обстоятельств о нападении на купца Егора Малисона.

Он говорил, а Клаус Хайнц записывал.

– У Малисона вышел спор в весовом амбаре, – сказал Пим де Вриес. – Среди московитов есть буйный по имени… Тимон. Оный Тимон кидается на людей, как бешеный пёс, не имея на то никакой причины. Есть свидетели – весовщик Хенрикссон и сын его Олаф.

Он откашлялся и сплюнул в плевательницу.

– Откуда Тимошка Зыгин узнал, где живёт Малисон? – спросил Клаус Хайнц, который знал всех с первого дня пребывания на его глазах. – Он заходил с товарищами в лавку, но купца не застал. Возле дома на Выборгской улице его не видели, я опрашивал соседей. Приходил старшина обоза Иван Якимов, но это было после того, как соседи обнаружили убитых.

– Он мог зайти проверить, – допустил бургомистр юстиции.

– Но зачем даже бешеному псу Зыгину убивать детей?

Этот вопрос они ещё не поднимали.

– Это не значит, что его не было, – бургомистр повидал на своём веку много зла. – Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия.

Привычную его подозрительность призван был уравновешивать письмоводитель, всегда находящийся под рукой для такого дела. И верный Клаус не подвёл.

– Йомфру Уту тоже он? – прищурился Хайнц. – Она убита тем же способом – ударом ножа по горлу по дуге снаружи-внутрь.

– Возможно допустить такое, – подумав, ответил Грюббе. – Надо проверить на таможне, был ли указанный Тимошка в составе обоза, либо присоединился к московитам уже в Ниене, а перед этим совершил убийство йомфру Уты.

– Мы можем посадить его в крепость, чтобы не сбежал, – дисциплинированно, однако нехотя предложил письмоводитель.

– Да, немедленно, – закивал Пим де Вриес.

– Против него нет свидетельств. Наши слова есть плод недоверчивости, не имеющей под собой основания достаточно прочного, чтобы отправить в темницу русского подданного. Возможно запретить ему выезд из Ниена до выяснения обстоятельств, но и этого лучше не делать. Сие есть дом, построенный на песке – он не устоит, а магистрат будет выглядеть сборищем дураков.

Губы Пима де Вриеса растянулись в презрительной усмешке:

– А что сделают русские, выразят глубокую озабоченность?

– Они могут, в свою очередь, удержать наших купцов, – пресёк спор бургомистр Грюббе. – Виновником буду я. Кто станет выплачивать им убытки, если они подадут жалобу королеве?

Пим де Вриес недовольно прокашлялся.

– Если Зыгин – московит, то откуда у него украшение в виде дракона, который для православных – символ Дьявола? – стараясь сохранять бесстрастный тон, осведомился Хайнц.

Голландский купец яростно сплюнул.

Когда он вышел, юстиц-бургомистр спросил:

– Что думаешь ты об этом денунциате?

– Я думаю, что причиной его визита является злоба, вызванная раздором с московитами, о которой все знают, – быстро ответил Хайнц. – Он старается ухудшить жизнь обидчикам и не понести за это ответственности, перекладывая всю тяжесть принятия решения и последствий за него на нас.

Грюббе поджал губы, кивнул и, подумав, заговорил о совершенно ином:

– Как тебе хорошо известно, – тут он мрачно хмыкнул, – преступники часто воображают, что если они будут казаться жертвами, то их не заподозрят. Ты с Малисоном в приятельских отношениях. Стань ему другом, Клаус. Больше говори с ним. Пусть он почувствует твою заботу и теплоту.

Зверь пробуждается

Могилу возле кирхи выкопали одну, чтобы мать и дети лежали вместе. Бобыля после отпевания отвезли на деревенское кладбище, потому что даже после смерти магистрат продолжал разделять души на городские и посторонние.

Когда гробы опустили в яму, Егор Васильев сын Малисон подошёл, проваливаясь в мокрую землю, к самому краю, поднял с отвала горсть и бросил на крышку гроба.

«В Ханне попал», – отметил он и, чтобы не оставлять навеки недоделанное дело, склонился ещё раз и кинул землю на гроб жены.

Он отошёл, а за ним потянулись тесть, тёща и вся родня Айны. Было их много – целая карельская деревня, ажно четыре двора.

Он отошёл за могилу и встал смотреть, как люди, пришедшие на похороны, бросают и бросают землю. У них были сосредоточенные, угрюмые лица, словно их привели выполнять через силу некую тяжёлую работу.

Именно зрелище это, а вовсе не осознание потери, пробудило у Малисона острую жалость в сердце. Не в силах смотреть на них больше, он поднял глаза и увидел царапающий серое небесное покрывало обрубленный молнией чёрный крест.

– За что, Господи? – прошептал купец, и слёзы потекли по щекам крупными каплями. – За что Ты меня наказал? Что я сделал Тебе, чтобы заслужить такую кару? За что Ты попустил Сатане, Зверю древнему, терзать нас всех? – он увидел подошедшего к нему Тилля Хооде и замолчал.

Шорник взял его за плечо измазанной в земле рукой и легонько похлопал, как человек, сам недавно познавший утрату.

– Раздели скорбь, моё сердце.

– Прими мои соболезнования, – молвил ему купец, ощущая вину за то, что только сейчас вспомнил. – Где Ута?

– Вот она, – мотнул подбородком Тилль, и Мали-сон обратил внимание на свежий холмик с временным деревянным крестом, совсем рядом. – Примем…

– Это Зверь, – прошептал по-русски Малисон, теперь уже твёрдо уверившийся в этом – вид осквернённого креста убедил его, а несчастный отец, подошедший первым, скрепил уверенность окончательно. – Это не Бог нас карает, – сообразил он. – Это Диавол бесчинствует, ибо дана ему власть над нашей землёю, – и заключил, утвердившись: – Над всею Ингрией, за отступление от веры православной.

Тилль ничего не понял, но услышал горе в его голосе и кивнул.

В кирхе и на кладбище толпились мастеровые с домочадцами – весь Выборгский конец, соседи, а такоже купцы немецкие и кое-кто из финнов. Только шведы остались сидеть в лавках, не желая обменять возможную прибыль на нечастое развлечение.

Предполагая, что на поминки заглянет весь Ниен – без малого две сотни бюргеров и чуть больше баб, Малисон