Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

и чай пил с немалым удовольствием. Хороший чай, как Лихо любил, крепкий до горечи. Лениво скользя взглядом по краю крыши, Лихо подправил кое-что, отводя молнию, которая должна была месяца через полтора устроить большой пожар.

– Так что вы можете сказать о Стасе Диком, святой отец?

Отец Иона покачал головой.

– Дикий и есть, прости меня Господь! Бездельник был и безбожник, а то и богохульник. Видел я один раз, как он, страшно сказать… – отец Иона перекрестился. – На лик самого Государя[22] плюнул!

Серьезным преступлением это и при жизни Государя не было, не был он тщеславен и мелочен. Однако же некрасиво выглядело и много о покойном говорило.

– Зарабатывал чем?

– А чем придется, Нестор Нимович, – вздохнул отец Иона. – Не подаянием всяко. Кто лбу такому подаст? Иногда на стройке помогал, кому вон дров нарубит. А по осени, бывало, в батраки шел. Да только ленив он был, Нестор Нимович, ох ленив. Ему бы пьянствовать да девок, прости Господь, портить. Большой был охотник до женского пола.

– Может, он ведьму какую-то разозлил? – предположил Мишка, преданно глядя Лихо в лицо.

– Может, и разозлил, – кивнул Лихо. – Может кто-то рассказать об этом? Не хвастался Дикой?

– С амвона не кричал, – усмехнулся отец Иона. – Собутыльникам своим, наверное, рассказывал. По именам их всех не упомнишь, а клички у них собачьи. Одного, как помню, Рябым зовут, второй – Рыжий, а третий – Чомуха, уж и не знаю почему.

– Где найти можно?

– Ямской трактир на самой окраине, «Длинная верста». Знаете?

Лихо кивнул. Трактир этот был ему хорошо известен. Месяца два назад там произошла поножовщина, выросшая из нелепой ссоры то ли из-за горсти мелочи, а то ли из-за пролитой браги. Даже Лихо там было тягостно. Ямщики давно уже бывший свой ямской трактир обходили стороной и предпочитали проехать лишние две-три версты и напиться чаю у Аграфены.

– Благодарю вас, отец Иона. – Лихо поставил чашку на стол и поклонился. – Михайло Потапович, разыщите этих молодчиков и доставьте в отделение, побеседуем. А тело пускай в морг везут.

Предоставив Мишке – светлая голова, хороший из него начальник выйдет – командовать, Лихо прошелся по улице, оглядываясь. Тихие улицы, спокойные люди. Если и есть тут несчастья, то такие же тихие. Река кого приберет или болезнь. И вдруг – смех, тоже тихий, едва на грани слышимости. Лихо огляделся, осматривая низко склонившиеся к воде ивы. Разглядеть ее было нелегко – зеленые волосы сливались с листвой, а красный сарафан казался проблеском близкого заката. Лихо подошел, задрал голову и посмотрел на девицу строго. Иногда строгость эта и уверенность в себе действовали на мавок[23]. Эта же девица только сверкнула задорной стальной улыбкой.

– Ничего не слыхала? – спросил Лихо.

– Может, и слыхала, – пожала плечами мавка. – Рассказывать не резон.

– Я член… – начал Лихо, но мавка оборвала его.

– Ты не пугай, я правила знаю. Покуда зла я не делаю – а я не делаю, – ты мне, голубчик, не страшен.

Лихо размял пальцы под презрительной усмешкой мавки, потом повернулся к ней спиной. Если захочет – расскажет. А нет, так и без русалки разобраться можно.

– Напуган он был, – сказала мавка. – Всю ночь тут колобродил. Рыдал, как девчонка.

Лихо обернулся через плечо:

– Чем напуган?

– А мне почем знать? – пожала плечами девица. – Я людей не разумею, ты хоть тресни.

– Благодарю, – осклабился Лихо, – за содействие.

– Может, ты меня еще и к медали приставишь? – хихикнула мавка.

Лихо поспешил назад. Подпускать эту глупую девицу к Мишке он не собирался. С мавкой даже оборотню бывает не сладить. Михайло Потапович как раз закончил с телом покойного Стаса Дикого и теперь переминался неуверенно с ноги на ногу. Значит, собирался просить о чем-то. Просить Мишке всегда было неловко.

– Говори, – вздохнул Лихо.

– Видите ли, Нестор Нимович… – Мишка помял в руках шляпу. – Сестрица моя сегодня возвращается. Домой бы наведаться, поддержать ее.

Сестрица. Все верно. Жена – теперь уже вдова – ведьмака Штерна, которого Лихо полгода назад рассек огненным мечом.

– Верно, – кивнул он. – Сестра…

– Олимпиада. – На лице Мишки расцвела непривычная, совершенно детская улыбка, которой не было, когда говорил он о матери или об отце. – Ей сейчас помощь моя нужна. Ужин у нас, понимаете ли, Нестор Нимович, торжественный.

Поминки, стало быть.

– Маменька и вас приглашает, говорит, вам как почетному гостю всегда рады.

Лихо едва не поперхнулся воздухом, который как раз в эту минуту вдохнул. Почетный гость. На поминках. Вот, значит, как.

– Идите, Михайло Потапович. За собутыльниками Дикого отправим Савушкина и Рытвина, пора бы уже и им поработать.

* * *

Дом ничуть не изменился. Да и с чего бы ему, ведь прошло чуть меньше года. Мебель была та же и так же расставлена, и даже цветы в вазах, кажется, те же самые. Матушка всегда расставляла весной огромные кипы сирени в округлых вазонах, и дом наполнялся почти невыносимым сладким запахом. Стол под круглой скатертью – тот же. Портреты те же и фотокарточки. Одну только убрали, где Олимпиада снята под руку с мужем. Василия Штерна для этого дома больше не существует.

Ее спальня также прежняя, девичья, с узкой кроватью, накрытой белым, вязанным крючком покрывалом. Она и есть девичья, ведь, выйдя замуж, Олимпиада поселилась в другом доме, пусть и совсем рядом. Сейчас в супружеской их со Штерном постели спит другой человек. Вот тот дом должен измениться, там пахнуть должно по-другому. Олимпиада подошла к окну, отвела в сторону тюлевую штору и выглянула. Дом был рядом – кажется, руку протяни. Уютный, маленький, в самый раз для молодой семьи. Куст жасмина под окнами спальни никуда не делся. И травный садик ее – тоже, и вот это удивительно. Если выйти после дождя, спуститься в сад и легонько провести ладонью по всем кустам и травам, запах от земли поднимается чудесный, пряный и свежий.

– Пока ты здесь останешься. – Мать стояла в дверях, оглядывая комнату так, словно видит ее впервые. – А потом найдем тебе место. Бабушке можешь помочь. А еще наставница моя, старая Глафира, из Петербурга писала: есть там необходимость в хороших ведуньях нашего профиля.

Особняк, особняк, стань ко мне передом, к Фонтанке задом. Олимпиада подавилась смешком.

Как сказать матери, потомственной колдунье, что нет больше сил, кончились, вытекли по капле?

Нет, только не сегодня.

– Переоденься, отдохни с дороги, – велела мать. – Ужин скоро, а там и Мишенька вернется со службы.

Мишенька еще на службе, не навредил ему Штерн, и это хорошо. Очень хорошо. Все по-прежнему. И все хорошо,