Люди и звери - Александр Трусов

Я пожал плечами и посмотрел на шефа, но он тоже был абсолютно серьезен.

– Иди работать, Саша, – он не сводил с меня пристального взгляда. – Мы еще поговорим об этом недоразумении, а пока работай. Я хочу, чтобы к трем часам на моем столе лежал проект постановления о прекращении дела об убитых животных.

Я кивнул, попрощался со Ждановичем и пошел к центральному входу, спиной чувствуя, что они смотрят мне вслед. Взявшись за ручку массивной дубовой двери, я посмотрел на собственные пальцы и мысленно задал себе вопрос о том, какая связь может быть между собачьей кровью на них, которую блондин из отделения Колосова, судя по всему, принял за мою собственную, и вопросом помощника вице-губернатора о собачьем укусе. Но уже через секунду все Ждановичи, собаки и собачьи трупы вылетели из моей головы. Потому что я вдруг вспомнил, где и когда мог слышать о протарголе. И мне стало страшно. В какой-то степени, страх был вызван и тем, что я понимал, насколько тяжело мне будет закрыть это дело, если мои пока еще смутные предположения подтвердятся.

Оказавшись в своем кабинете, я первым делом перелистал пару старых потрепанных ежедневников, после чего спустился в архив и попросил подготовить материалы по делу Кондрашова и Заики. А уже через двадцать минут, когда на мой стол взгромоздили полтора десятка пыльных толстых томов, я погрузился в атмосферу кошмара десятилетней давности.

Ранним утром 29 июня 1999 года на одном из пляжей у Суздальских озер нашли тело двадцатилетнего парня. Издали казалось, что он просто спит, но ошибка обнаружилась, когда подняли прикрывавшую лицо газету. Горло было разрезано от уха до уха, и вытекшая из него кровь образовала вокруг запрокинутой назад головы целую лужу. Других признаков насильственной смерти в виде ушибов, ссадин, отметин от ударов, резаных или колотых ран на теле не было. Позднее результаты экспертизы показали наличие в организме убитого следов алкоголя и клофелина. По всей видимости, валявшийся в беспамятстве молодой человек даже не успел проснуться, когда неизвестные перерезали ему горло.

Дальнейшее следствие установило, что убитый вместе с двумя приятелями накануне преступления познакомился возле станции метро «Удельная» с неизвестными девчонками и поехал отдохнуть в Озерки. Под подозрение сначала попали друзья убитого, которые могли разделаться с ним по пьянке, но все оказалось намного хуже. В лесопарке поселка Каменка неподалеку от Удельной было обнаружено еще одно обезглавленное тело. Голову так и не нашли, хотя впоследствии труп идентифицировали и установили личность убитого.

Естественно, что схожий почерк двух убийств (вероятно, во втором случае кто-то спугнул убийц, и они не успели отрезать своей жертве голову) и то обстоятельство, что оба происшествия произошли в районе одной и той же станции метро, позволяли предположить, что убийства связаны между собой и могли быть совершены одними и теми же лицами.

Уже через несколько дней следствие вышло на Евгения Кондрашова, сатаниста нетрадиционной сексуальной ориентации. Он признался, что осуществил несколько человеческих жертвоприношений, с помощью которых хотел добиться покровительства Смерти и обрести могущество. Назвал он и имена еще двух человек, которые на протяжении двух лет совершили несколько ритуальных убийств. Одним из них был Михаил Заика, или, как его называли завсегдатаи гей-клубов и последователи оккультизма, «Ди Каприо» или «Гитлер», обладающая незаурядными познаниями в области химии, расчетливая и, как мне показалось, умная личность, что, впрочем, не помешало признать его шизофреником и поместить в больницу для преступников-психов на Арсенальной. Именно Заика вводил своим жертвам протаргол, иногда заменяя его фенциклидином или цианистым натрием. Для себя же он готовил какую-то наркотическую мерзость из самых разнообразных растений, с помощью которой отключался и впадал в транс. На одном из допросов он показал, что вывел формулу необыкновенно сильного отравляющего вещества, с помощью которого, как он утверждал, можно было уничтожить половину Санкт-Петербурга.

На минуту я задумался. Нигде больше в материалах следствия я не нашел упоминания о том, что это вещество существовало в действительности. Если Заика не врал, его разработками могло заинтересоваться ФСБ или ведомство посерьезнее, и тогда вполне объяснимым становилось то, что он сумел избежать наказания. Кондрашову дали двадцать четыре года, а Заику судмедэкспертиза признала невменяемым. Если я начну ковырять в этом направлении, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Не хватало еще, чтобы я вышел на секретное производство психотропного оружия.

Прежде всего, меня интересовал тот факт, что некоторым своим жертвам Заика перед казнью вводил приличную дозу протаргола, того самого препарата, который обнаружили в крови убитых животных. Это, конечно, могло быть просто совпадением, но насторожило меня другое. В квартире «Ди Каприо» изъяли несколько ритуальных ножей, изготовленных кустарным способом. Выяснив это, я нарисовал в своем блокноте большой знак вопроса и стилизованное изображение кинжала. Если в 1999-м году сектанты убили нескольких человек с применением протаргола и специальных кинжалов, то разве нельзя предположить, что спустя десять лет несколько десятков животных, отправленных на тот свет таким же образом, были казнены членами какой-нибудь секты? Задав себе этот вопрос, я понял, что звучит он достаточно убедительно.

А еще через полчаса я пририсовал в блокноте еще один вопросительный знак и лохматую собачью морду. Сделал я это после того, как проштудировал протокол обвинительного процесса. На одном из заседаний кто-то заявил, что Заике и Кондрашову нельзя выдвигать обвинение в убийстве, совершенном с особой жестокостью, поскольку крепко заснувшая жертва преступления ничего не почувствовала. В ответ на это мать убитого, не сдержавшись, выкрикнула в лицо судье: «Даже собака не станет нападать на другую, если та лежит на земле!». При чем здесь была собака, и к чему было сравнивать зверя с убитым сыном, я так и не понял. Даже если это была просто метафора, то в свете недавних событий она приобретала прямо-таки зловещий оттенок.

Я перечитывал протоколы осмотров места происшествия, заключения патологоанатомов, рассматривал фотографии изуродованных трупов и обгорелых останков, и мне все сильнее хотелось выпить. Мне нужен был любой повод, чтобы не погружаться в размышления о природе зла и первопричинах жестокости. Не обладая глубокими познаниями в психоанализе, я, тем не менее, все больше склонялся к мысли о том, что протаргол мог быть задействован для обездвиживания собак не только из-за страха перед их яростью или с целью защиты от их укусов. Возможно, тот, кто всаживал шприц животным перед тем, как убить их, тоже не хотел быть жестоким? Во всяком случае, в собственных