Современный зарубежный детектив-23 - Шахназ Сайн

– Все эти истории… – Карл Диллейн взял на себя роль модератора дискуссии. – Ты их узнал от Джонатана Дорса?

Я глубоко вздохнул и стыдливо усмехнулся.

– Не только их, но и все, что я знаю.

Ванесса, стоявшая сбоку от камеры, едва заметно кивнула, одобряя этот жест скромности.

– С момента вашего воссоединения он прямо нарасхват. – Карл подмигнул с едва заметной ехидцей. – Насколько для тебя важно было вернуться к работе с прежним наставником?

Я с улыбкой опустил глаза. В «Человеке из леса», когда Луанна, спасаясь от черствости родных, приходит к Харрисону, беременная от его брата, она не знает о мире ровным счетом ничего – ее всему приходится учить. Утром, когда объявили номинантов, я сказал своей команде, что воссоединение актера-перфекциониста с наставником должно стать частью нашей пиар-кампании.

– Положа руку на сердце, – сказал я, горло пересохло, словно забитое опавшими листьями, – если бы не Джонатан Дорс, я бы здесь сейчас не сидел.

Сцена 2

Моя первая встреча с Джонатаном состоялась в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Он вошел в аудиторию, когда я пытался впечатлить приемную комиссию первым монологом Гамлета. С его появлением воздух в комнате неуловимо изменился, и я невольно бросил взгляд за окно – проверить, не затянуло ли небо тучами.

– У тебя умерла мать? – спросил он, когда я закончил.

Его голос звучал так жутко, что до меня не сразу дошел смысл вопроса. Он гудел как колокол и ввинчивался в конец каждого слова, как дрель в бетон. Услышав вопрос, я беспомощно оглянулся на членов комиссии, ожидая, что они будут шокированы не меньше моего. Но оба, директриса Агги Клэр и заведующий кафедрой сценической речи Даниэль Васкес, молча смотрели на меня, продолжая улыбаться, как пара роботов.

– Да, – ответил я. – От рака.

– «Гамлет». Предсказуемо, что уж.

Джонатан приблизился и остановился передо мной. Он был до ужаса высокий, с длинными паучьими руками и ногами, до того тонкими, что под одеждой проступали кости, и смахивал на персонажа из романов Диккенса.

– Представь мать на пике совершенства, – сказал он.

Я представил, как она лежит на диване и смотрит черно-белое кино.

Джонатан заметил мой импульс.

– А теперь представь, как она делает что-то отвратительное – то, что нанесет тебе – тебе, Адам, – неизлечимую травму. Душит твою младшую сестру, топит котенка, сношается с соседом, который на нее заглядывался. Представь это.

Мне не нужно было ничего выдумывать. Колени подкосились, и я выставил перед собой руку, чтобы не потерять равновесие.

– Может, я просто…

– Монолог. Сейчас. Давай.

Я выпалил «О, если б этот плотный сгусток мяса…»[532], а что было дальше, помню смутно. К финалу монолога я чувствовал себя так, словно вывернул нутро наизнанку и вывалил содержимое на пол. Джонатан повернулся к своим коллегам и медленно моргнул. Не прошло и недели, как я получил письмо с приглашением.

Поступить в Консерваторию оказалось непросто. Администрация помогла мне оформить грант, но он не покрывал всей стоимости обучения. Отец, хотя и жил небогато, мог бы одолжить денег, но он презирал мое стремление стать актером, считал его попыткой привлечь внимание – учитывая, как отстраненно он держался со мной все детство, это было недалеко от истины. Я не хотел, чтобы мое будущее зависело от этого человека.

Все лето я упахивался в две смены на шоколадной фабрике «Нестле» в Уэйкфилде, где трудился с шестнадцати лет; с предприятием Вилли Вонки ее роднили только жуткие условия труда. Я трясся за каждый пенни, перестал общаться с приятелями, которые просаживали заработок на рейвах. У меня появился призрачный шанс выбиться в люди, а Джонатан был пророком, который укажет мне путь.

Я снял койко-место неподалеку от Уимблдона; в первый же день учебы мой поезд застрял в тоннеле, так что путь от станции Кентиш-Таун до училища пришлось проделать бегом. Площадь, где стояла Консерватория, со всех сторон окружали дома в георгианском стиле, а само училище размещалось в здании бывшей методистской церкви, которое все так и называли – Церковь, и, возможно, дело было в осеннем солнце, но в то утро мне показалось, что стены ее излучают свет. От ворот вели широкие каменные ступени; колонны по обе стороны от массивных деревянных дверей с коваными заклепками придавали зданию сходство с греческим храмом, еще больше укрепляя мою веру в то, что внутри меня ждет оракул, который знает обо мне все и ответит на вопросы, которые я сам еще не сформулировал.

Я взлетел по ступеням, распахнул двери и очутился в гуще тел. Призрачные фигуры в танцевальных трико возлежали на продавленных диванах, переплетясь руками и ногами; у шкафчиков мерились скульптурными торсами полуодетые парни. Ароматы дезодорантов и масла ши, которым натирались умудренные опытом студенты второго и третьего курса, наслаивались друг на друга, не в силах перебить застарелый запах пота – казалось, им пропитаны даже стены. Я замер на пороге, не сводя глаз с дверей, за которыми, как уже знал, скрывались две небольшие студии и несколько учебных классов, и пытаясь сообразить, куда мне идти. Но, если не считать доски объявлений у входа, вестибюль, служивший центром школы, был обставлен по-спартански. Никаких тебе мягких кресел, муралов и фотографий на бледных стенах цвета магнолии; с тем же успехом это могла быть казарма. Позже стало ясно, что это неслучайно. С Джонатаном ничего случайного быть не могло.

Моя растерянность не осталась незамеченной: надо мной уже посмеивались три поразительно ярких девушки. Одна из них, третьекурсница восточной наружности, направила меня к огромным двустворчатым дверям старого нефа, где репетировали и выступали старшекурсники. Зал № 1.

Я заглянул в щелочку – сводчатый потолок, выкрашенные в черный балки, каменные колонны – и с облегчением увидел будущих однокурсников: те в ожидании приветственной речи сгрудились перед сценой, установленной вместо алтаря. Я проскользнул внутрь, надеясь остаться незамеченным и мечтая, чтобы кто-нибудь все-таки заметил.

Педагоги сидели на краю сцены и разглядывали нас с разной степенью скуки, но Джонатана среди них не было. Директриса по имени Агги, пухленькая дама средних лет с цветастым платком в волосах, увивалась вокруг высокой индианки с густо подведенными глазами, которую называла Ванессой, – на вид той было немногим больше двадцати, но из-за ее манеры держаться трудно было поверить, что для нее это первый учебный день.

Остальных однокурсников отличить от педагогов было проще; похоже, они уже сдружились и оживленно болтали, сбившись в группы по три-четыре человека. Когда я подошел ближе, до меня донеслось сразу несколько голосов, обладатели которых явно родились на юге страны;