Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

поведение объясняется не плохими манерами, просто японец — дикарь, не знавший общества людей, обитатель электронных джунглей. Чанья решила проверить свою теорию и встретила Иши на кухне без лифчика. Татуировщик глотнул из бутылки, скользнул взглядом по ее фигуре и, прежде чем вернуться к работе, заметил, что нагота выиграла бы, если бы на ее теле появились татуировки. Например, дельфин над левой грудью.

— Дельфины стары, как мир, — рассмеялась Чанья, когда он снова появился из мастерской. Художник что-то проворчал, но в следующий выход показал эскиз. Таких красивых дельфинов Чанье не приходилось видеть. Пропорции самым удачным образом соответствовали ее прелестям. Теперь в перерывах между работой над Митчем Иши трудился над грудью сидящей на стуле Чаньи. Покоренная безжалостной напористостью этой управляемой ракеты, она удивлялась нежности его прикосновений и была озадачена тем, что ее соски напряглись. Чанья не подозревала, насколько может быть эротична страсть мужчины, если она поднимается выше обычного секса. Или эфемерной. С удивлением обнаружила, что немного преувеличивает боль. Иши велел ей поддерживать левую грудь рукой, чтобы она постоянно находилось в неподвижном состоянии.

— Тебе не так уж и больно. Груди чувствительны только вокруг сосков. А в остальном это почти целиком жировая масса.

К концу недели татуировка Митча была завершена, а Чанья с Иши стали любовниками. Что на это сказать? Сексуальные предпочтения проституток могут показаться весьма экстравагантными. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой. Чанья устыдилась своего поступка, предательства Митча. Но что она могла поделать? Тернер был рабом миллиона законов и правил, большинство из которых противоречили друг другу. Иши оставался дикарем, не ведавшим никаких законов, даже правил беседы. С точки зрения грубого сексуального влечения он не знал себе равных. И еще это донбури — вопиющий и неизгладимый вызов Вселенной. В начале недели Чанья приходила в ужас оттого, что над ее кожей свершается надругательство, в конце — это ее несказанно завораживало. В качестве любовника Иши вел себя совсем по-кошачьи. И когда японец молча отдавал дань уважения ее телу, в мозгу Чаньи возникали яркие всполохи задолго до того, как он выходил из нее. Каждую ночь грезила гигантскими ярко расцвеченными нага — богами змей, обладающими почти непереносимой чувственностью. А днем, совершая соитие с японцем, думала о лежащем в соседней комнате американце и представляла, будто они с Иши — герои его опиумного бреда.

Впервые весы страсти качнулись так, что задели ее сердце. Когда Иши вернулся в Бангкок, Чанья стала сильно по нему скучать, убедила себя, что нужна ему, и лишь она одна с ее уличной мудростью и непобедимым упорством способна помочь этому заблудшему мужу-ребенку, который шел по жизни, спотыкаясь под гнетом своего огромного таланта. Но Иши не ответил ни на ее письма, ни на электронные письма. Такого еще не случалось. Если она западала на мужчину, он обязательно отвечал ей тем же. Чанья прошла все избитые стадии; вулканического влечения, ярости, холодка внутри, чувства потери власти и убежденности, что ей не отвечают по причине постыдности ее профессии и того, что грядет ее четвертое десятилетие.

Наконец она послала ему текстовое сообщение своего излюбленного характера: «Куда ты делся?» Электронного ответа не последовало. Но через несколько дней пришел пакет с единственным листком бумаги. На нем в изящной традиции тайской каллиграфии было выведено одно предложение:

Я тебя не заслуживаю.

К листу бумаги Иши приложил крайний сегмент оставшегося мизинца. Скрытый намек на известного голландского импрессиониста [66]прошел мимо Чаньи, но смысл фразы она поняла. Ей стало стыдно по многим причинам. Она осознала, насколько буржуазна ее страсть по сравнению с его. Великий художник пожертвовал ради нее рукой. А она до сих пор только вожделела и мычала. Набирая текстовое сообщение на мобильнике, даже обратилась к восточной красочности языка:

Ради тебя я пожертвовала бы обоими.

Иши отозвался:

Ты не понимаешь, чего просишь.

Чанья тут же отправила:

Мне безразлично. Я тебя хочу.

С явной неохотой Иши согласился встретиться с ней в Бангкоке, но не дома, местонахождение которого по-прежнему таинственно скрывал, а в баре на Сукумвит. Это показалось ей непостижимым, а потому еще более притягательным. Чанья пришла заранее, чтобы успокоить нервы, выпила подряд три порции текилы и понятия не имела, как справиться с еканьем в груди, когда в бар неловко вошел застенчивый гений, заказал сакэ и сел подле нее. В чем дело? Его глаза горели огнем желания, но он отказался пригласить ее к себе в квартиру. Попытался что-то объяснить, но заикался сильнее обычного, и Чанья ничего не сумела понять. Речь вернулась к нему лишь после того, как он влил в себя изрядное количество сакэ, но к тому времени оба почувствовали такое возбуждение, что им стало не до слов.

— Тут рядом есть гостиница, где сдают номера на короткое время, — сказала Чанья.

— У меня нет денег.

— Я заплачу, — с готовностью ответила она.

Увешанной зеркалами комнате добавляло неприличия гинекологическое кресло, установленное здесь для особенно изобретательных. Чанья уложила Иши на кровать и накрыла своим безупречным телом его яркие татуировки, овладела им так, как это много разделали с ней мужчины. По крайней мере попыталась. Впервые в жизни поняла мужчин и их стремление к полному обладанию посредством секса. (Вот и Митч такой же.)

Чанья не могла припомнить, сколько времени они занимались сексом — судя по всему, весь остаток дня. Время от времени она посылала за теплым сакэ для японца и холодной водой для себя. Казалось, оба утоляли накопившийся в течение всей жизни голод. Когда страсть наконец начала утихать, включили телевизор, и на экране автоматически возникли кадры жесткого порно. Насытившись друг другом, любовники лежали на спине и рассматривали свои тела в потолочное зеркало. Иши был уже достаточно пьян, чтобы говорить без запинки. Зеркало сообщало Чанье, что на кровати лежит женщина, а рядом с ней — неземное существо. Девушка не могла понять, что ей нравится в этом соединении, разве то, что в этот момент он был ее мужским выражением. Ведь для нее, как и для него, не существовало такого общества, к которому стоило принадлежать, потому что любое общество — всего лишь искромсанное сплетение фальши, и его лучше сторониться.

Иши объяснил.

Только окунаясь в работу, он на мгновение забывал о своем ужасающем ощущении неполноценности, которое возникло от постоянной неспособности общаться с людьми. Но что происходило, когда работы не было — а такое случалось нередко? Если он не занимался делом больше дня, то начинал испытывать душевную пытку самого мучительного свойства — возникало чувство