Записки начальника парижской тайной полиции - Эжен-Франсуа Видок

– Прошу извинения, что беспокою вас; так это вы господин Видок, с ним я имею честь говорить?

– Так точно, сударыня. Чем могу служить вам?

– О, многим, мосье Видок. Вы можете возвратить мне сон и аппетит… Я не смыкаю глаз и не ем ни крошки… Боже мой, какое несчастье иметь чувствительное сердце!.. Ах, как мне жаль людей с нежными чувствами; уверяю вас, это печальный дар Божий… Он был так мил, так хорошо воспитан… Если бы вы знали его, то не могли бы не полюбить его… Бедный мальчик!..

– Но, сударыня, объяснитесь, бога ради, мое время дорого…

– Ах, он был моим единственным утешением…

– Да в чем же, наконец, дело, смею спросить?

– Право, нет сил объяснять вам на словах. – Порывшись в своем саквояже, она вынула оттуда печатный листок и подала мне. – Прочтите-ка лучше сами.

– Что же вы мне даете? Ведь это уличные афиши!.. Наверное, вы ошиблись.

– Ах, когда бы так, я больше ничего не желала бы. Прошу вас, обратите внимание на № 32740, я так огорчена, что не могу сказать более ни слова… – Из глаз моей посетительницы льются обильные слезы, слова замирают на ее устах, грудь волнуется от рыданий, она задыхается. – Боже мой, я не могу дышать… я чувствую что-то ужасное… Ай, ай… а… а… а…

Я предложил ей стул и, пока она предавалась своей горести, отыскал № 32740 под рубрикой утерянных вещей и прочел (страничка была орошена слезами): «Маленькая комнатная собачка, длинная, шелковистая шерсть серебристого цвета, уши, ниспадающие до земли, над глазами запалины; физиономия необыкновенно смышленая, она очень ласкова в обращении, кушает только птичье мясо и слушается клички: „Мальчик, Мальчик“, произнесенной ласковым голосом. Хозяйка собачки в отчаянии. Пятьдесят франков вознаграждения тому, кто доставит ее в улицу Тюренн, № 23».

– Итак, сударыня, что же вам угодно, чтобы я сделал для вашего «мальчика»? Собаки не входят в круг моих действий. Я вполне верю, что ваш пес был совершенством во всех отношениях…

– Ах да, совершенством, именно совершенством! – вздохнула дама тоном, раздирающим душу. – А как умен-то!.. Такого и не найти, а от меня не отходил ни на шаг… Бедный милый мальчик!.. Поверите ли вы, во время молитвы и богослужения он казался таким набожным и смиренным, как я сама. В прошедшее воскресенье мы вместе отправились к обедне, я держала его под рукой. Только знаете, перед тем как войти в церковь, я спустила его с рук для известной надобности, а сама отошла шага на два, чтобы не мешать ему; когда я оглянулась через минуту… о ужас!.. Мальчика уже не было… Я стала звать его… напрасно. Я пропустила начало обедни и побежала за ним. Судите же о моей горести – я не могла отыскать его. Поэтому-то я и пришла к вам с покорнейшей просьбой послать разыскать его. Я заплачу все, что угодно; но бога ради, чтобы с ним обращались понежнее. Я отвечаю в том, что он невинен.

– Право, сударыня, невинен он или нет, до этого мне нет никакого дела; ваше заявление вовсе к нам не относится; если бы нам приходилось заниматься собаками, кошками, птицами и т. д., то мы никогда бы и не кончили своих дел.

– Хорошо же, сударь, если вы так относитесь к моей просьбе, то я обращусь к его святейшеству. Неужели же нельзя сделать любезность для благонамеренных людей? Знаете ли, что я принадлежу к конгрегации и что…

– Хоть бы самому черту принадлежали вы, и то мне все равно! – воскликнул я, но далее продолжать не мог: внимательно посмотрев на мою собеседницу, я поразился особенности ее фигуры, которую вначале я не заметил. Это открытие заставило меня расхохотаться так громко и искренно, что моя собеседница остолбенела.

– Неправда ли, я очень смешна, неправда ли? – воскликнула она. – Смейтесь, милостивый государь, если вам так весело!

– Извините меня, сударыня, – сказал я, когда моя шумная веселость стала немного утихать, – сначала я не знал, с кем имею дело, теперь я знаю, о чем нужно говорить с вами… Итак, вы очень печалитесь о потере «мальчика»?

– Ах, я, кажется, не переживу своего несчастия!..

– Так вы никогда не испытали более тяжкой потери – потери, например, близкого лица?

– Никогда, мосье Видок.

– А между тем у вас был же муж, сыновья, дочери, любовники…

– Милостивый государь, вы забываетесь!.. Как вы осмелились…

– Да, мадам Дюфло, у вас были любовники, у вас они были. Вспомните одну ночь в Версале…

При этих словах она внимательнее осмотрела меня, побагровела и, вскрикнув «Эжен!», выбежала из комнаты.

Мадам Дюфло была та самая модистка, у которой я состоял некоторое время приказчиком, когда бежал в Париж, чтобы избегнуть преследований аррасской полиции. Странная была женщина эта мадам Дюфло: голова у нее была великолепная – гордый взгляд, брови дугой, чело величественное; довольно большой рот ее с приподнятыми кверху уголками был украшен зубами ослепительной белизны; черные как смоль волосы, орлиный нос и маленькие усики на верхней губе придавали ее физиономии нечто величественное. Одна беда – спереди и сзади у нее красовались два больших горба, красивая голова совсем ушла в плечи, и вся фигура напоминала Полишинеля. Когда я встретил ее в первый раз, ей было около сорока лет; одевалась она всегда очень изящно и франтовски и имела притязание на царственную осанку, но с высоты своего высокого стула, с коленками, высоко упирающимися в конторку, она больше походила на божка какой-нибудь индийской пагоды, нежели на царицу Семирамиду.

Увидев ее, важно восседающую на своем троне, я с трудом удержался от смеха; однако, чтобы не нарушить подобающей случаю торжественности, овладел собою и скрыл свое веселое настроение под видом глубочайшего уважения. Мадам Дюфло вынула из-за пояса громадный лорнет и, надев его на нос, стала пристально разглядывать меня с ног до головы.

– Что вы желаете, милостивый государь? – спросила она.

Я приготовился отвечать, но меня перебил приказчик, взявший на себя рекомендовать меня, и сообщил ей, что я тот самый молодой человек, о котором он говорил ей. Она снова окинула меня взглядом и спросила, знаком ли я с торговыми делами. Я молчал, так как на деле ничего не смыслил в коммерции. Она повторила свой вопрос тоном нетерпения, и я принужден был объясниться.

– Сударыня, – сказал я, – дело это совершенно для меня новое, но с терпением и старанием надеюсь, что мне удастся угодить вам, в особенности если вы будете так добры помочь мне вашими советами.

Ответ понравился ей.

– Вы мне нравитесь, – сказала она, – люблю откровенность; итак, решено, я принимаю вас, вы замените Теодора.

– Я к вашим услугам, сударыня, когда вам будет угодно.

– В таком случае я