Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Глава 5

Лимузин ЗИС-110 скользил по заснеженным улицам Москвы, оставляя за собой две глубокие колеи в серо-белом полотне. Никита Сергеевич Хрущёв расположился на заднем сиденье. Мясистая рука с толстыми пальцами покоилась на тёмной бархатной обивке. Он смотрел на проплывающий за окном город с выражением, которое мог бы расшифровать только человек, проживший с ним не один десяток лет. В салоне было тепло, почти душно, и это тепло, отгороженное от январского мороза толстыми стёклами и металлическим корпусом, создавало иллюзию безопасности, которой не существовало нигде в мире, где он обитал.

Стёкла начинали покрываться изнутри тонким узором инея — дыхание Хрущёва и водителя, невидимого за перегородкой, медленно превращалось в хрупкую белую паутину. Генсек бездумно провёл пальцем по стеклу, оставляя прозрачную полосу, сквозь которую проникал болезненный январский свет. Москва за окном казалась ненастоящей — люди двигались короткими перебежками, прячась от мороза, дым из труб стоял вертикально.

Первый секретарь ЦК КПСС — должность всё ещё непривычная, титул, который никак не хотел прирасти к его имени — отвернулся от окна и посмотрел на свои руки. Руки крестьянина, как любили шептаться за спиной коллеги из Президиума. Грубые, с толстыми пальцами, с ногтями, которые, несмотря на маникюр кремлёвского парикмахера, всё равно выглядели так, словно только что выбрались из шахты. Эти руки никогда не подводили его. В отличие от людей.

Хрущёв поймал себя на том, что барабанит пальцами по подлокотнику — нервная привычка, от которой давно стоило избавиться. Остановил руку усилием воли и позволил мыслям вернуться к основной теме. Маленков и его фракция становились слишком самоуверенными. После смерти Сталина прошло почти два года, но Маленков продолжал удерживать значительную власть как Председатель Совета Министров, опираясь на своих людей в правительстве и силовых структурах. Особенно беспокоило влияние Маленкова на некоторых военных и часть госбезопасности, неофициально сохранившуюся от бериевской эпохи.

Дело было даже не в личной неприязни — хотя теперь Хрущёв и смотрел на Георгия с холодной расчётливостью, он помнил вечера за шахматами в Кунцево, когда они шутили над сталинскими причудами, понимая друг друга с полуслова. Помнил, как Маленков поддержал его после смерти сына Леонида. Но дружба — роскошь для тех, кто не держит страну в своих руках. Государство не могло больше функционировать в режиме двоевластия. Кто-то должен был уйти. И этим кем-то не собирался становиться Никита Сергеевич.

Он усмехнулся своим мыслям. Его недооценивали — всегда. Сначала из-за происхождения, потом из-за недостатка образования, потом из-за манеры говорить — нарочито простой, часто грубоватой. Образ деревенского простака, которого за глаза презрительно называли «мужиком в пиджаке», стал лучшей защитой. За этой маской легко было скрыть острый ум и беспощадную волю к власти, отточенную годами выживания в сталинской мясорубке.

А ещё за маской можно было спрятать такие операции, как та, что разворачивалась сейчас. Операции, о которых знали только трое: он сам, председатель КГБ Серов и один исполнитель, чьё имя никогда не произносилось вслух.

Лимузин неспешно огибал Кремлёвские стены. Красные башни на фоне белого неба и снега казались нарисованными старательной, но детской рукой — слишком чёткие контуры, слишком яркие цвета. Хрущёв смотрел на стены, за которыми протекала вся его нынешняя жизнь, и думал о том, что этот детский рисунок — самая страшная и крепкая тюрьма на свете. Тюрьма, которая удерживает своих узников не решётками, а страхом потерять власть — единственную настоящую валюту в их мире.

Водитель — бессловесная тень за непроницаемым стеклом — плавно снизил скорость, приближаясь к перекрёстку, где Моховая встречается с улицей Калинина. Хрущёв отметил это снижение скорости как опытный часовщик отмечает движение сложного механизма — без особого интереса, просто фиксируя в уме очередной шаг. Точно по графику.

Лимузин остановился так, что правая задняя дверь оказалась точно у края тротуара. Хрущёв не шевелился, не выказывая нетерпения. На другой стороне улицы старушка в тяжёлом пальто и платке, повязанном по-деревенски, пыталась перейти дорогу, с опаской глядя на чёрный правительственный автомобиль. Милиционер на углу вытянулся в струнку, глядя куда-то поверх лимузина. Ещё один обычный день в Москве, где правительственные машины вызывают у людей только одну реакцию — стать как можно незаметнее.

Дверца открылась без звука — немецкая технология, вывезенная вместе с заводским оборудованием после войны. В салон скользнул человек — быстро, почти неуловимо. Дверца закрылась с тем же бесшумным совершенством, и лимузин плавно тронулся с места.

Иван Александрович Серов сидел прямо, не касаясь спиной сиденья, как всегда подтянутый. Шинель была безукоризненна, фуражка снята и аккуратно положена на колени. Даже после быстрого перемещения с улицы в машину ни единый волос не выбился из причёски, ни один элемент одежды не сместился.

Серов не стал тратить время на приветствия — ещё одно качество, за которое Хрущёв его ценил. Быстрым, экономным движением председатель КГБ извлёк из портфеля папку из манильской бумаги — простую, без опознавательных знаков, перевязанную тесёмками. Папка легла на колени Хрущёву без единого звука.

— Интересные материалы из Валентиновки, Никита Сергеевич, — произнёс Серов ровным, лишённым интонаций голосом.

Хрущёв мгновение смотрел на папку, не касаясь её. Затем коротко кивнул — не в знак благодарности, а просто подтверждая получение информации.

— Той самой? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Это была часть их ритуала — вопросы, на которые оба знали ответы.

— Той самой, — подтвердил Серов. — Фотографии сделаны в ночь с третьего на четвертое января.

Хрущёв развязал тесёмки и открыл папку. Внутри лежали фотографии — несколько десятков чёрно-белых снимков, сделанных со знанием дела. Не любительские кадры, а работа профессионала, умеющего выбрать момент и ракурс для максимального эффекта.

Первым на фотографиях был Георгий Маленков — Председатель Совета Министров СССР, формально первый человек в государстве, хотя реальная власть уже перетекала к Хрущёву. На снимке Маленков полулежал на широкой кушетке, обнажённый по пояс, с бокалом в руке. Рядом — молодая женщина, почти девочка, в какой-то нелепой белой тряпке, накинутой на голое тело. Глаза девушки были полузакрыты, движения на следующих кадрах замедленные, неточные — признаки наркотического опьянения, которое Хрущёв видел достаточно часто, чтобы безошибочно опознать.

Следующая серия снимков показывала Николая Булганина — военного министра, одного из ближайших союзников Маленкова. Булганин был полностью обнажён, грузное тело с возрастными складками на животе и боках контрастировало с юным телом девушки, лежавшей под ним. Она была другой — с более округлыми формами, с волосами, собранными в высокую причёску, придававшую ей