Дом стыда - Лин Йоварт

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Громкий стук в дверь. Мама резко обернулась и зыркнула на меня, быстро приложив указательный палец к губам, а взмахом другой руки подав знак, чтобы я удалилась в свою комнату.

Когда я закрыла за собой дверь, она вышла в прихожую.

– Доброе утро, миссис Уортингтон. Как дела? Заходите, заходите… Ваше платье готово.

По звуку ее голоса я поняла, что мать говорит с улыбкой, заготовленной для клиентов, особенно богатых.

Сидя на кровати и дыша все чаще и чаще, я прислушивалась к их дурацкому трепу. Меня бесило, насколько обходительно мать относилась к клиентам, даже к тем, кого она не любила. «Они платят по счету, – всегда говорила она, – поэтому заказывают музыку». Все равно противно. Точно так же мама вела себя с доктором Ланкастером.

– Я как раз собиралась заваривать чай. Хотите чашечку?

Чай, ореховое печенье, глупая болтовня.

Когда за миссис Уортингтон наконец закрылась дверь, я вяло вернулась в гостиную. Мама уже сидела за швейной машинкой – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р – и не удостоила меня даже взглядом. Я взяла платье, над которым работала, тоже стараясь на нее не смотреть.

В тот день мне приходилось прятаться в своей спальне еще три раза. И потом каждый день одно и то же: клиенты приходили и просили укоротить юбку, пришить недостающие пуговицы, вставить новую молнию в брюки, починить кружевную кайму на скатерти, заштопать дыру в одеяле, блузке, платье, занавеске, рубашке, шляпе, жакете, нижней юбке…

Приходившие никогда не говорили «пожалуйста» или «спасибо». В лучшем случае иногда бросали: «У вас хорошие способности к рукоделию, миссис Макэвой». А миссис Уайтхолл даже заявила: «Слава богу, что вы такая умелая швея. Я бы не смогла заниматься столь нудной и скучной работой».

На любые высокомерные и пошлые высказывания мать неизменно отвечала: «Да, миссис Купер», «Нет, миссис Нильсен», «Все будет в наилучшем виде, миссис Леонард». У меня кровь кипела в жилах, особенно когда приходилось торчать в своей комнате, лишь бы мама не умерла от стыда.

И так день за днем. Мама играет в молчанку, я прячусь в спальне. Вечное, непрерывное, бесконечное «тр-р-р» швейной машинки.

На четвертый день, как только мама нажала на педаль и снова застрекотала машинка, треск ввинтился в мои уши и череп с такой силой, что я поняла: моя голова сейчас взорвется и тысячи мелких осколков черепа и серых комочков мозгового вещества разлетятся по комнате и заляпают все вокруг. Маме придется собирать их с наваленных повсюду куч одежды и из маленьких коробочек с булавками, иглами, нитками, молниями, наперстками, пуговицами, кнопками, ножничками для распарывания, нитковдевателями, английскими булавками, мелками, сантиметрами, портновскими ножницами, булавочными подушками и тысячами других мерзких инструментов ее ремесла. Весь дом был набит чужеродными предметами и пронизан треском, на который я прежде не обращала внимания.

Я застыла, на мгновение забыв о платье на коленях. Собрав все кусочки моих мозгов и черепной коробки, мама, понятное дело, начнет по одному скреплять их вместе, поворачивая мою голову так и сяк под прижимной лапкой машинки, словно пришивая мудреный карман к брюкам. Но, как только она нажмет на педаль и машинка застрекочет, мой мозг опять взорвется. Ей придется собирать кусочки по-новому. Ясное дело, она захочет опять их соединить – на этот раз вручную, втыкая и вытаскивая иглу, втыкая и вытаскивая, укалывая мой мозг снова и снова, и каждое рьяное протаскивание нитки я буду ощущать как движение червя, пожирающего мои мозги. Отрезав нить, она пробормочет фразу, которую всегда произносит, заканчивая трудную работу: «Ну вот, теперь долго будет держаться…»

Но она ошибается. Потому что, если я не выберусь отсюда и машинка будет по-прежнему стрекотать, моя голова будет день за днем взрываться, и, сколько бы раз мама ни пришивала ее обратно, она опять будет разлетаться на куски, отчего я в конце концов сойду с ума.

А ведь с начала моего заточения прошло всего четыре дня.

Мэрилин

1961 год

Все уже закончили пить чай, а Нора-Сара Тейлор так и не появилась. Мэрилин стояла в очереди, растянувшейся от столовой до фойе. У основания лестницы, ведущей в спальные покои, возле трех тележек со стаканами молока ждала сестра Чэпмен с палкой. Девушки по очереди подходили к ней, и она пальцами в резиновых перчатках опускала в протянутую ладонь пурпурную таблетку. Девушки совали таблетку в рот и запивали молоком, до конца осушая стакан, затем открывали рот, высовывали язык и поднимались по лестнице в спальню.

Заведующая четко объяснила, что ежевечернее глотание таблетки – еще одно правило, которое положено неукоснительно соблюдать, и кивком указала на окно. Мэрилин с ужасом увидела заросшее сорняками кладбище.

– На каждом надгробии написано имя ребенка, – сообщила старшая медсестра. – Ребенка, не получившего необходимые витамины.

Однако Мэрилин была не настолько глупа. Наблюдая, как девушки с мертвыми глазами, точно полусонные мухи, ползают в густых мелассах, она сообразила, что виноваты таблетки. Чем еще можно объяснить такое поведение? Любой слышал о таблетках, которые аптекари выдают скучающим или истеричным домохозяйкам. Мэрилин решила, что не будет глотать эту дрянь и не превратится в шмару, покорную воле старшей медсестры.

Однако она стояла в очереди, и впереди нее оставались всего три девушки. Надо быстрее придумать, как не проглотить таблетку. Спрятаться? Она повертела головой, осматривая холл. Прятаться негде. Убежать? Проскочить мимо сестры Чэпмен в коридор и оттуда на улицу через парадную дверь? А потом что?

Оставались две девушки.

Просто отказаться? Вежливо, конечно. «Нет, спасибо, сестра Чэпмен». Нельзя – им не разрешалось открывать рта, за исключением экстренных ситуаций. Значит, придется вежливо покачать головой и угодливо улыбнуться.

Одна девушка.

О том, чтобы ослушаться сестру Чэпмен, не могло быть и речи. Придется спрятать таблетку под языком и потом выплюнуть.

Стоявшая впереди девушка послушно высунула язык и направилась к лестнице.

Мэрилин, дрожа, протянула ладонь и загнула кончик языка подальше к нёбу. Сунув таблетку в рот, опустила язык. Набрав в рот молока, попыталась покрепче прижать таблетку языком. Вроде бы получается.

Но, попытавшись проглотить молоко, она подавилась и закашлялась. Молоко хлынуло изо рта. Вместе с таблеткой.

Сестра Чэпмен посмотрела на влажный пурпурный комочек на полу, потом на все еще давящуюся молоком Мэрилин.

Задыхаясь, Мэрилин увидела, как сестра схватила палку, и поэтому быстро протянула руку к миске за еще одной таблеткой. Остается единственный выход: выблевать таблетку, когда она поднимется наверх.

На полпути к миске по протянутой руке шлепнула палка. От удара таблетки в миске подпрыгнули.