Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

изменилось. Вся моя жизнь исчезла, и это несправедливо. Я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала. Я это ненавижу. Я их ненавижу. Я ее ненавижу. Мне не хватает моей мамы, которая, казалось мне, была немного слезливой и приставучей, но она была моей мамой, мы иногда вместе смеялись, и я знала: она меня любит. Но не эта женщина. Чужая. Я не хочу, чтобы ее кровь была частью моей. Я не хочу быть частью чудовища.

Когда моя дверь закрыта — а она почти все время закрыта, — я все еще слышу их голоса, скрип пола под их удобной обувью, когда они ходят. Там, вероятно, человека четыре-пять, но ощущение такое, что их больше. Двое из полиции. По крайней мере, один — психарь, я знаю, потому что она пыталась говорить со мной, но я отказалась. Если тут кто и псих, то не я. Она много времени сидит в гостиной с ма… с Шарлоттой. Хотя она почти ничего и не говорит, кроме «да» и «нет». Она, как зомби, сидит там, смотрит на орущий телик. Вид все такой же жалкий, словно напялила на себя мамину кожу. Нет, я больше на ее приемы не куплюсь. Почему кто-то должен ее жалеть? Она ведь сделала это. Она убийца. Это она — я даже не могу заставить себя произнести это вслух — совершила то, что совершила. Почему за это должна платить я?

Я хочу, чтобы мне вернули мой айфон и айпад, но Элисон сказала «нет», пока они не решат, что делать с ней. И со мной. Они требуют, чтобы газеты перестали печатать мои фотографии, но по их приглушенному разговору за дверью моей спальни мне кажется, что все это полная фигня. Они не знают, что с нами делать.

Мне не нужна новая личность. Я хочу быть самой собой.

Элисон назначена надзирать за Шарлоттой. Я их всех ненавижу, этих чужих людей, но если бы не ненавидела, то, может, Элисон мне немного понравилась бы. Когда я в ярости кричу на нее, говорю, что хочу увидеть моих друзей, она смотрит на меня со странной смесью доброты и жалости. Она все твердит, что я должна потерпеть. Ей легко говорить.

Меня подташнивает. Правда, меня сейчас все время немного подташнивает. Это еще одна проблема, которую я не могу решить, потому что тогда придется всем рассказать. Как, спрашивается, я смогу разобраться с этой тонкой голубой полоской, когда я заперта тут, словно в клетке?

Я знаю: все еще хуже из-за того, что я виновата во всем. Технически все это началось, когда кто-то, какой-то аноним, позвонил и сказал, что узнал ее лицо на одной из фотографий со мной у реки. Элисон говорит, что это просто невезение. Случайность, вероятность которой — единица на миллион. Настроение у меня от этого не улучшается. То, что я сделала, определило для всех газет взгляд на эту историю: «Дьяволица-мать и ангелочек-дочь. Детоубийца и детоспаситель». Они разводят наши жизни. Я вроде как всегда хотела стать знаменитой на манер «Фактора икс»[466], как этого хотят все, но я никогда не думала, что оно так повернется. Что думают мои друзья? Скучают ли по мне? Наверно. Я уверена: они хотят увидеть меня не меньше, чем я их. Я думаю о Джоди, представляю, как она говорит: «Ну, это поднимает «Клуб стремных мамочек» на совершенно новый уровень!» Я думаю об этом и со смехом, и со слезами. Я кутаюсь в свою ярость и ничего не делаю.

Мой аккаунт в «Фейсбуке» уничтожен. И в «Инстаграме». Когда Элисон сказала мне об этом, на ее лице было написано, что мои шансы открыть новый ничтожны. Маловероятны, да? Кто-нибудь найдет меня, а потом найдет и ее, а в результате громадные суммы государственных денег пойдут коту под хвост.

Больше никаких социальных сетей. Это похоже на погружение в бесконечную ночь. За что я наказана? Ее наказание я могу понять. У нее все равно нет никаких друзей, кроме Мэрилин, которая тоже, может быть, ее теперь ненавидит. Она почти не пользовалась телефоном. Я уж не говорю про Интернет. Я другая. Я жила в Сети. Мы живем в ней. Больше никаких «МоихСук». Никакой «Великолепной четверки». Может быть, я их больше никогда не увижу. До восемнадцатилетия, наверное, а мы все к этому времени изменимся. У меня это в котелке не укладывается, но я уже почти, почти могу принять это как данность, к которой я должна привыкать.

Но теперь без него. Это исключено. Я хочу разрушить этот дом всей своей накопившейся злостью оттого, что я не могу связаться с ним. Что он думает обо все этом? Будет ли он все еще любить меня. Или будет думать обо мне как о фрике? Или с ума сойдет от беспокойства обо мне? А наша встреча? У нас все было подготовлено. Что теперь? Я должна быть там. Должна. Я сделаю все, что необходимо. Нужно начать думать в этом направлении. Как взрослая. Женщина, а не девочка.

Из кухни до меня доносятся голоса, потом тихий стук в мою дверь. Элисон просовывает внутрь голову.

— Чашечку? — спрашивает она.

— Спасибо, — киваю я и улыбаюсь.

Она удивлена отсутствием у меня мрачности, улыбается мне в ответ.

— Я выйду через минуту, — говорю я.

Элисон закрывает дверь, а я откидываюсь на подушки и смотрю на жуткие вихри гипсовых рисунков на потолке. Мне нужно, чтобы все они ушли. Ненадолго. На одну ночь — не больше.

Громко вещают круглосуточные теленовости в соседней комнате, словно она может утопить все случившееся, утонув в новостях. Я глотаю злость и боль, которые требуют, чтобы я бросилась туда и опять обрушила на нее свою ярость. Крики ничего мне не дадут. Я должна быть любезной. Я смогу, если буду знать, что так мне удастся вырваться к нему. Ради него я готова на все. Кроме него, у меня ничего не осталось.

Я его люблю.

Глава 29

ПОСЛЕ

2000

Он всегда приходит по вторникам, и в эти дни она идет на работу быстрее, словно, придя раньше, скорее увидит его. Она знает, что это глупо, но все равно ускоряет шаг. Нет, она не говорит с ним. По-настоящему не говорит. Она не знает, что ему сказать, а потому бормочет ответы на его вежливые вопросы, краснеет и неуклюже отправляет в печать то, что ему нужно. И тем не менее больше всего она любит вторники. Вторник — ее воскресение.

Случаются дни,