Белая Бабочка - Уолтер Мосли

Она покачала головой и снова подняла вверх два пальца. Значит, через два дня.

Усмотрев в ее жестах предзнаменование, я зашел в винный магазин и купил две пинты виски «Джонни Уокер».

В квартиры Голливудского Ряда вела одна хлипкая дверь из переулка с задней стороны здания. Слева от двери – площадка для мусорных ящиков, доверху набитых алюминиевыми упаковками от готовых обедов и бутылками из-под спиртного, служила питомником для муравьев, тараканов и мух. Наверх вела обшарпанная деревянная лестница, пол длинного коридора был покрыт ковром, когда-то, видимо, зеленым. Теперь он напоминал по цвету высохшее коричневое речное дно с засохшей травой по берегам.

Голливудский Ряд не отличался чопорностью. Люди жили здесь, как в одном большом общем доме. Почти все двери были распахнуты. Проходя мимо одной из них, я увидел мужчину в старинном костюме и огромной белой шляпе. Мы посмотрели друг на друга, как две осторожные ящерицы, случайно встретившиеся на бесплодной скале.

Коридор наполняли запахи кухни, ладана и человеческого тела. Вдруг послышалась длинная и чистая нота серебряной трубы. Потом хлынули другие звуки, которые закончились на той же чистой ноте. И наконец, раздалось мощное и плотоядное «ва-ва», поглотившее все остальное.

Направившись на звук, я приблизился к двери в конце коридора, увидев по пути убогие сцены между полуобнаженными и совсем обнаженными мужчинами и женщинами. Те, что занимались любовью, не обратили на меня никакого внимания. Другие словно ждали, что кто-то придет по этому самому коридору и избавит их от жизненных забот.

У Мак-Ги дверь тоже была приоткрыта. Я тихо постучал, и его труба спросила «ва?».

– Это я, Липе, Изи Роулинз.

– Заходи, Изи.

Комната не поражала размерами, но была все же больше, чем весь дом Грегори Джуэла. Здесь стоял диван, кленовый стол с двумя дубовыми стульями и раковина, окно над которой выходило на Центральную авеню. На стенах, почти без просветов, висели фотографии, запечатлевшие сцены из жизни Липса. На крупных был он сам и «гиганты джаза». На старых пожелтевших снимках Мак-Ги играл в маленьких клубах Хьюстона. Липе уже состарился, но в свои лучшие годы этот самоуверенный обаятельный щеголь с набитыми деньгами карманами был идеалом черных парней. Его всегда окружали красивые женщины, но лучше всего он смотрелся, когда играл на трубе. Признаться, я завидовал ему.

Рослый и стройный, Липе играл так, будто отдавал трубе всю свою душу. Высокий лоб блестел от пота, глаза сияли. Когда он брал верхнюю ноту, труба стонала, как женщина в экстазе.

Липе стоял рядом с раковиной в джинсах и желтой майке, мешком висевшей на нем. Вероятно, он играл для всей улицы. Длинные черные волосы были зачесаны назад. Коричневый подбородок зарос седеющей щетиной.

«Ва-ва», – пропела труба. Потом Липе спросил:

– Что тебе надо здесь, Изи Роулинз?

Я сел на стул.

– Пришел с визитом вежливости.

Липе рассмеялся, взял с плиты тарелку с чем-то похожим на чили из консервной банки и поставил ее на стол. Вдали слышался вой сирен, множества сирен, но полицейских, а не пожарных.

– То же самое сказала змея, спускаясь в нору кролика, – заметил Липе.

– О чем это ты?

– О визите вежливости, – усмехнулся Липе. – И первым делом змея съела своего хозяина.

– Вполне возможно, но сегодня я не голоден.

Я достал бутылку из кармана пиджака.

– Понятно.

Он принес две баночки из-под варенья, налил в них мой виски и поцеловал свою, прежде чем отпить. Затем, улыбаясь, возвел глаза к потолку.

Липе рассказывал мне истории, которые я слышал уже сотни раз, но все равно от души смеялся. Когда мы замолкали, Липе делал глоток и закусывал кусочком чили. Потом наигрывал на трубе несколько нот, иногда начало песни – то детской, то какого-нибудь джазового хита. Он расспрашивал меня о Маусе, Дюпре Бушаре и Джексоне Блю.

Когда мы открыли вторую бутылку, Липе спросил:

– Что тебе нужно здесь, парень?

– Ты слышал об убитых женщинах?

– Да.

– Вместе с Куинтеном Нейлором я разыскиваю того, кто это сделал.

– Ну и что?

– Последнюю из убитых в газетах называют Робин Гарнет, но здесь ее знали как Синди Стар.

Мне показалось, что Липе еще больше постарел. Он облизнул губы.

– Да, эта белая девица жила здесь временами. Я еще удивлялся, куда она пропала. Синди Стар, куда же ты пропала, куда же ты пропала, крошка моя? – Вспомнив о ней, он улыбнулся мягче и добрее.

– Ты знал ее?

Когда Липе посмотрел мне в глаза, я понял, что у него начинается «приступ болтливости», как мы это называли. Но только так он умел выражать свои мысли. Поэтому я принял еще стаканчик и пожалел, что не сижу на более мягком диване.

– Я живу здесь уже тринадцать лет, и за это время ничего не изменилось. Конечно, иногда кто-то съезжает, но его место немедленно занимает другой, а вообще все остается по-прежнему. Как во сне, когда летаешь под самыми облаками и вдруг думаешь: «Что я здесь делаю?» И тут же падаешь на землю, и тебе все безразлично. Ведь ничего не остается, когда уходит волна. Она стирает все следы на песке. Ты спрашиваешь, знаю ли я Синди Стар, но не интересуешься Хильдой Вайлдхарт и Кертис Мэйхью. Тебе известно, что случилось с ними?

Я покачал головой.

– То же самое, абсолютно то же самое. Они исчезли. Исчезли. Это о них написано: «Красивая одинокая девушка ищет молодого человека для приятного времяпрепровождения». Они надевают шелковое платье и наводят марафет. Восхищенные парни на улице не сводят с них глаз, и они тут же забывают, как им было грустно и одиноко. Что здесь плохого? А? Что плохого?

Мне нечего было ему ответить.

– Хильда Вайлдхарт, Соня Хуарес, Якиша Льюис… – Он загибал пальцы. – Тиффани Марлоу, даже твоя Лу Чан была здесь. Разбитые сердца, сломанные челюсти, свернутые шеи. Лучшие девушки, о таких можно только мечтать. И знаешь, многие из них поддерживали меня, когда из-за депрессии я даже не хотел выходить на улицу. Они готовили мне чай и любили меня. Да… – Липе пожал плечами. – Конечно, они могли взять у меня пять долларов, пока я спал, но не брали все деньги. Никогда. Все эти девушки были замечательными, а ты спрашиваешь о Синди Стар, будто она первая, с кем такое случилось. Молодые парни вроде тебя приходят сюда только развлечься. И потом уходят.

Липе снова пожал плечами. Я налил ему еще стаканчик виски.

– Она приходила сюда со своими дружками и подружками, смеясь и напевая, – продолжал он. Я знал, что теперь Липе говорил о