Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 - Татьяна Юрьевна Степанова

– К сожалению, люди с трудом верят в очевидное. Вот же говорят им, что ночью во дворе замка видели упыря, – Гиз улыбался, он снова будто угадал чужую мысль. – А они не верят, увольняют бедного парня, обзывают его лжецом, сумасшедшим.

– Тогда, перед убийством Лидии Антоновны, вы так неожиданно появились здесь. Вы говорите, что приехали к Шагарину. Какое у вас к нему дело? – спросил Кравченко.

«Сейчас, как же… Так он, шизофреник, оккультист, тебе и скажет. Разбежался». – Мещерский вздохнул.

Гиз щелкнул зажигалкой, закурил.

– Мне нет смысла скрывать, молодые люди, от вас и от кого-либо еще, – голос его звучал совершенно буднично. – Я ехал к Петру Петровичу Шагарину потому, что у него было послание ко мне.

– От кого? С того света, что ли? – брякнул Кравченко.

– Я всегда приветствую здоровую иронию, но сейчас она неуместна. Мы же, кажется, ведем серьезный разговор. По крайней мере, вы сами этого хотите. А я иду вам навстречу. М-да… а второй причиной моего приезда сюда было то, что я просто хотел на него взглянуть. Очень ли он изменился, вернувшись. В каком состоянии его разум, интеллект. Ведь нам с ним теперь долго придется существовать вместе, рядом.

– Я не понимаю… Вы хотите остаться с Шагариным здесь?

– Нет, скорее всего я заберу его с собой. Тут для него все уже кончено – политика, частная жизнь, даже семья. Все это ему теперь уже не нужно. А со мной, у нас, ему будет хорошо.

– Вряд ли такой человек, как Шагарин, куда-то там с вами отправится. Елена Андреевна этого никогда не позволит. Да он особо и не может никуда ехать, его же в любой европейской стране и в Америке выдадут по экстрадиции. На него же в Москве уголовные дела заведены.

– Уголовные дела? Там, куда я его увезу, все это не имеет ровно никакого значения, – ответил Гиз. – Там будет иметь значение совершенно другое.

– Что же?

– Информация, которой он располагает. Совершенно уникальная информация.

Тут Мещерский украдкой дернул Кравченко за рукав: ты что, до сих пор не понял, что мы говорим с ненормальным? Кравченко никак на это не отреагировал. Ждал, что скажет Гиз дальше.

– Информация какого же рода, если не секрет?

– Важная для всех. В том числе и для сильных мира. Они же… они как дети, честное слово, – Гиз покачал головой. – Все эти сильные мира сего – президенты, деловая элита, Билл Гейтс, президент США, глава Евросоюза, наши, ваши, москвичи, питерцы, регионалы, «западенцы», «самостийники», демократы, республиканцы, правые, левые, нефтяные магнаты, шейхи, лидеры партий, министры, генералы, депутаты – они совершенно как дети… Достигнув определенного уровня, они абсолютно искренне начинают верить в то, что все это будет длиться и длиться, что они будут жить вечно. Так вот, он, Шагарин, их разочарует. Вернувшись оттуда, он располагает совершенно точной информацией о самом главном, самом важном – кто, когда и как, каким образом… Понимаете?

– Кто, как и когда умрет?

– Да, представьте себе. Теперь он все это знает совершенно точно. Поразительная вещь, молодые люди, наш Петр Петрович всю жизнь стремился к власти как к абсолюту. И чего только не предпринимал – политическая борьба, закулисные интриги, подковерные разборки, даже заказное убийство, как газеты пишут. А власть-то, оказывается, была и так предназначена ему самой судьбой. Удивительной его судьбой, о которой никакая астрология и помыслить не могла. Вот теперь в его руках сосредоточена истинная власть. Жаль только, что сам он в силу своего нынешнего состояния этого уже не понимает.

– Ну да, как косильщик лужаек, Джонни-мнемоник, – хмыкнул Кравченко. – Эх, Олег, дорогой вы мой, так кто ж ему поверит-то?

– Поверят. Будьте спокойны, – в голосе Гиза звучала убежденность. – Не сразу, конечно, не быстро. Но поверят. Один его прогноз оправдается, затем другой, третий, четвертый. Оправдается пятый, и они задумаются. Поручат, как всегда, спецслужбам проверить феномен. Оправдается шестой, седьмой, десятый, и они дадут слабину. Они же всего только люди, не боги. В конце концов они поверят. И мир изменится. О, каким он станет, наш мир… Его же миссия будет исполнена. Именно ради этой миссии он и был отпущен с той стороны, возвращен в наш мир. И за это возвращение уже уплачено чужими жизнями, и до полного расчета еще далеко.

– Это что же – Шагарин, по-вашему, станет оракулом, новой дельфийской пифией, а вы при нем пророком, жрецом? – спросил Мещерский.

– Не важно, кем стану я. Моя миссия быть при нем. Я не напрашивался, поверьте. Меня позвали. Мне велели.

– Кто же вам велел?

– Они , – тихо ответил Гиз. – Вы не слышите их голосов, ваше счастье.

Глава 28

«КОНЦЕРТ»

А в это же самое время в Рыцарском зале, где, несмотря на приезд в замок милиции, не только не отменили экскурсии, но в связи с фестивалем даже продлили посещение, произошла весьма странная сцена, не на шутку взволновавшая туристов. Прервав гида на полуслове, в зал вбежала Маша Шерлинг со скрипкой в руках.

– А вот я вам сейчас поиграю, господа! – выкрикнула она. Вскинула смычок, и средневековый зал наполнился совершенно невообразимыми звуками. Скрипка в руках девушки стонала, хрипела, скрипела, визжала. Смычок терзал струны – казалось, они вот-вот лопнут. На шум прибежала дежурная по музею, горничные, охранники.

– Прекратите, да перестаньте же! – кричал испуганный гид.

Но Маша, казалось, оглохла, она не слышала ничего. Внезапно одна из скрипичных струн оборвалась, но это Машу не остановило. Ловко увернувшись от рук охранника, который попытался отнять у нее скрипку, она взлетела по ступенькам лестницы на хоры. Запрыгнула на одно из стоявших там резных кресел.

– Уйдите оттуда! Прочь! Геть! Руками не торкати! Вы порвете обивку, то ж вiсiмнадцятый век! – закричала музейщица. – Да что ж это робиться-то, люды добрые?! Гоните ее, паршивку, она ж пьяная. Вот навязались-то на нашу голову эти поганые байстрюки! Делают что хочут, превратили музей в готелю свою, думают, им все можно, раз у них мошна гривнами полна! А у самих милиция днюет и ночует. Чтоб у них очи у всiх повылазили у сволочей, бандитов!

Скрежет и визг сменился мелодией. Маша заиграла концерт Сарасате. Но как! Совершенно варварски, уродуя музыку, перевирая ритм. Она кривлялась на кресле, хохотала, месила босыми ногами, как тесто, старинный шелк обивки – произведение средневековых венских мануфактур.

– Я вам сыграю, сыграю, господа! – кричала она. – Без музыки тут нельзя. В тишине тут все только мрут как мухи. Моя мать умерла, мой парень погиб. Он забрал их, сожрал.