Загадочное происшествие в Мидлшире - Дарья Эпштейн

чуть меньше женской ладони. Он переливался медью с прозеленью, в верхней его части тонко выкованные лепестки складывались в геральдическую лилию, обрамленную полукругом. По полукругу шла надпись «Clavis Paradisi». Бородка ключа контрастировала с навершием своей массивностью. В ней было столько ступенек, что они походили на микроскопическую лестницу в подвал.

— Интересно, от чего он? — пробормотал Сонни.

— И почему оказался в картине? — сказала Сьюзан.

Дропс кашлянул. Его рот медленно растягивался в акульей улыбке. Он поставил картину к стене и потер ладони.

— Мне нравится, что вы задаете вопросы, и, Сьюзан, мне нравится ваш вопрос.

Сьюзан, которая потянулась было к ключу, резко отдернула руку.

— О нет-нет-нет! Даже не думайте об этом. — Она демонстративно попятилась. — Я по-прежнему просто секретарь. Я ничего не пишу. Смотрите, я возвращаюсь к телефону…

Дропс покачал лохматой головой:

— Вы невероятно упрямы.

— Именно так!

— И напрасно! Но раз уж вы там, закажите нам, пожалуйста, новую кофемашину. А потом нужно что-то сделать с этой лужей.

Взгляд редактора еще раз прошелся по последствиям крушения, скользнул по луже, по картине…

— О!

Дропс коршуном нырнул к холсту. Раздался звук рвущейся бумаги. Он быстро спрятал что-то под пиджак и выпрямился.

Головы Сонни и Сьюзан повернулись к нему, как два флюгера.

— Что там? — спросили два голоса.

Дропс ухмыльнулся и бросил им лукавый взгляд:

— Ну, Сьюзан, вам ведь не интересно. Сонни, жду вас у себя.

И он, насвистывая, скрылся в кабинете.

Оставшиеся переглянулись. Сонни улыбался, почти совсем не ехидно. Сьюзан шумно выдохнула.

— Терпеть не могу, когда он так делает, — проворчала она и метнулась вслед за редактором.

Сонни пошел за ней. Он старался не рассмеяться.

Сонни и Сьюзан дружили с детства и были настолько близки, что он звал ее сестрой, а она его — братом. Но было время, когда они едва не потеряли эту дружбу. Их развела взрослая жизнь, а потом и взрослые разногласия. Все вернулось на свои места перед Рождеством. Тогда в фамильном медальоне мидлширского аристократа, лорда Диглби, вдруг обнаружили портрет юной незнакомки, и лорд попросил Сьюзан выяснить, кто она такая. Для Сьюзан это было первым журналистским расследованием, и в какой-то момент она обратилась за помощью к Сонни. В итоге он уволился из довольно сомнительной «Мидлшир Инфо» и теперь работал вместе с сестрой в «Таймс». Правда, после того расследования Сьюзан напрочь отказалась писать тексты и ограничивалась ролью секретаря. Это весьма разочаровывало их главного редактора Горация Дропса. Когда-то он вел в их школе кружок журналистики и был уверен, что Сьюзан тратит талант на ерунду. Он не оставлял попыток оторвать ее от телефона и посадить за клавиатуру. Сонни был почти уверен, что на этот раз у Дропса это получится.

В другой части Мидлшира молодой человек ждал поезда. Он переминался с ноги на ногу, отчасти потому, что ему было скучно, отчасти потому, что его новые ботинки совершенно не подходили для мидлширской весны. Как, впрочем, и пальто, которое придавало образу некоторую загадочность, но было бессильно против пронизывающего ветра. Молодой человек чихнул и потянулся за платком.

Раздался долгожданный гудок. Там, где рельсы уходили в дымку и наверняка пересекались со вчерашним днем, появилась черная точка. Несколько секунд спустя точка увеличилась, а еще через секунду стала огромной и громкой. Черно-красный блестящий паровоз подъехал к перрону, несколько раз вздрогнул, будто устраиваясь поудобнее, и замер.

Молодой человек медленно пошел вдоль поезда. Проводники открывали двери вагонов и помогали галдящим пассажирам вынести чемоданы. Что-то неизбежно падало, лаяли мелкие собачонки, капризничали дети, жены распекали мужей, и мужья ворчали на жен, и во всем этом гвалте он, продрогший до самой души, искал маленькую вздорную старушку.

— Виктор!

Она стояла в дверях, в длинном вишневом пуховике, шляпке со страусовыми перьями и желтых ботинках с высокой шнуровкой. Ее морщинистое личико почти полностью состояло из сияющих глаз и огромной улыбки. Так могла бы выглядеть постаревшая Пеппи Длинныйчулок.

— Тетя Белла!

Виктор подхватил ее на руки и аккуратно поставил на перрон. Старушка едва успела ойкнуть. Позади нее оказались два чемодана, каждый размером со свою хозяйку. Виктор покосился на тетушку.

— Ну, я ведь приехала надолго, — сказала она.

— Надеюсь, они влезут в «Ягуар», — вздохнул он.

— А ты все еще водишь «Ягуар»? Я-то думала, ты давно его продал и купил что-то более подходящее для Мидлшира.

Виктор Эрскин ухватился за тетушкины чемоданы и покатил их по перрону.

— Мне он нравится.

Тетушка ухмыльнулась:

— Сколько раз за зиму ты застревал в снегу?

— Я не считал.

— Пятнадцать? Двадцать семь?

Виктор вздохнул:

— Одиннадцать.

— Неплохо. Я двадцать четыре. Правда, за три года.

— И ты тоже его не продала.

— Я отдала его тебе, это почти то же самое.

— Совсем нет.

— Совсем да. Ох, ну ладно! Но я старая женщина, мне положено быть сентиментальной.

— Я заподозрил это, когда ты вышла из ретропоезда.

Они переглянулись и захихикали, как два расшалившихся ребенка. За их спинами засвистел паровоз и выплюнул в небо столб пара.

«Ягуар» ждал их на парковке, и его огненно-красные бока сверкали от мороси. Тетя Белла похлопала по капоту:

— Привет, приятель!

— Хочешь за руль? — спросил Виктор.

— Ну что ты! Я уже не в том возрасте. Да и очки у меня не для вождения… Если только совсем чуть-чуть.

Виктор Эрскин скрыл улыбку, уткнувшись в воротник. Тетушка забралась на водительское сиденье и пристегнулась.

— Напомни мне, сколько отсюда до дома?

— Где-то полчаса, а что?

— Долго, — ответила тетушка и выжала газ.

Красный «Ягуар» помчался от вокзала к Мидлширу.

Старый замок чернел на тонкой кромке земли под самым небом — светлым, почти белым, как будто кто-то взял летнюю синеву и щедро размыл ее дождем. Кудрявые облака паслись в нем, опускаясь к самому морю. Некоторые из них были темнее и тяжелее соседних, и можно было попробовать угадать, что они несут в своих животах, снег или все-таки дождь.

Огастес Бушби стоял у окна и смотрел на море. Окно было в нежилом крыле, том самом, где протекала крыша и на стенах прорастал зеленый пушистый мох. Здесь было холодно, темно даже днем, и сильно пахло сыростью. Но кое-кто находил во всем этом особую эстетику.

— Потрясающе! — произнес мужчина за спиной садовника.

Его голос взлетел к потолку, но, вместо того чтобы вернуться гулким эхом, впитался в стены и исчез. Мужчина медленно повернулся на каблуках. На вид ему можно было дать чуть за сорок, и темная грива его волос была щедро подморожена сединой, как и аккуратная короткая бородка. На нем были