От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Разумеется, озаботились своим завтрашним днём не только члены высшего, неподсудного ареопага, но и те, кто сновал у подножия верховной власти, кто входил в элиту. В те дремучие, застойные брежневские времена элита формировалась исключительно из людей государевых, из номенклатуры, из тех, чьи должности, прежде всего чиновничьи, считались начальственными. Понятно, в элите числились академики и, само собой, культурные знаменитости, но всех их отличали знатные легальные заработки, позволявшие жить на широкую ногу, – в пределах советского шикарного стиля. Подпольным миллионерам вход в элиту был категорически воспрещён, денежных тузов не впускали в круг избранных. Им разрешалось лишь кутить в ресторанах, по блату и с переплатой покупать «Волги», «убивать» друг друга импортными мебельными гарнитурами.

Кондрат Егорович Кедров входил в элиту по праву: он обитал даже не у подножия, а выше – в предгорьях верховной власти.

Ту ночь он провёл у камина на даче Мартына – на Клязьме. Они воевали на разных фронтах, но оба были Героями. Кедров получил Золотую Звезду за Висло-Одерскую операцию – закрепился на плацдарме и вызвал огонь на себя. Мартына наградили за штурм Кенигсберга. Задружились они случайно, шагая рядом – плечо в плечо, – когда шла подготовка к Параду Победы 45-го. И в мирной жизни пошли параллельно. Кондрата позвали в Институт международных отношений, а Глеба (Мартынов – это фамилия) взяли в Энергетический. Фронтовиков везде брали без конкурса, а уж за Героями так и вовсе охотились.

Для Кондрата Егоровича кончина Брежнева была рубежной печалью, он понимал, что она подводит итог и его жизни. Вместе с Леонидом Ильичом уходило в прошлое поколение победителей, к которому принадлежал Кедров, и этот перелом неизбежно отразится на судьбах страны. Не в кремлёвских старцах дело, не в седовласых, омоложение правящего слоя – дело нормальное. Но теперь к власти идут люди, не нюхавшие пороха, штафирки, а это иной коленкор. Да и вообще, с соседями по возрасту, а особенно по историческому времени, всегда непросто. Новосёлы прежде всего о репутации заботятся – не о деле. А репутация, она что? Сиюминутная пыль… Любой ветерок сдует. Аппаратчик опытный, знающий все партийные расклады, Кондрат Егорович понимал, что эпоха отцветает, а её слом – пора неказистая, тягучая, липкая. Транзитное время, оно по самой сути своей зыбкое. В ближайшие годы на верхах начнётся цирковой галоп, пойдёт кутерьма-чехарда, обновится власть не сразу, через незримые со стороны подвижки. Однако же, как памятно сказал ему молодой секретарь ЦК Горбачёв, когда подписывал бумаги на новых людей в аграрном отделе, процесс пошёл. «Укороченным шагом», – мысленно комментировал его слова Кедров.

В одиночестве переживать и обдумывать грядущий перелом жизни Кедров не хотел. В такие минуты, часы и дни нужны людям разговоры душевные и, само собой, безопасные – на этот счёт у Кондрата Егоровича жизненный опыт был. А с кем делиться сокровенным? Только с Глебом.

Рюмкой коньяка они помянули Леонида Ильича. Кедров задумчиво сказал:

– Брежнев на параде Победы с нами по Красной площади шагал. Прочувствовал, что такое поступь победителей, что такое державный шаг. Свой брат, прошёл войну от звонка до звонка. Думаешь, почему он после Никиты начал реабилитировать Сталина? Сколько пересудов было! Тридцать седьмой го-од, тридцать седьмой го-од… А я-то знаю, что Леонид Ильич не тридцать седьмой, а сорок пятый возродить хотел. Вместе с памятью о Сталине военный подвиг народа славил.

Мартын хитро усмехнулся:

– Сопли ностальгические утри. В 47-м День Победы отменили…

– Глеб, ну мы-то с тобой знаем, почему. Нас Сталин испугался, фронтовиков. Потому и большой дембель объявил, вполовину армию сократил. Мы после передовой ни Бога, ни чёрта не боялись, если кого из наших хмурые ребята не по делу тронут, весь батальон мог подняться, кому хошь могли наладить. А что такое батальон военного времени, ты знаешь. Батальоном Рейхстаг брали… Фронтовик – что пароль «свой», все мы из одной чаши причащались. Ты лучше скажи, почему Никита Сталина клял, а День Победы так и не вернул.

– Думаешь, он не опасался?

– А Леонид Ильич уже в 65-м, на первом своём параде, Сталина помянул и День Победы объявил праздником. В ту пору он меня по службе изредка вызывал, за Звезду отличал особо. Так и сказал однажды: «Сталина из истории выкинули, а вместе с ним и подвиг народа. Будем восстанавливать…» Но не просто это было, куда как не просто. Ты, Глеб, своими ракетами занимался, наверное, о «Письме двадцати пяти» и не слышал, а в ЦК все на ушах стояли.

– Это почему же не слышал? Оно открытое было, кое-кто из наших академиков подписал, потому я о нём знал, хотя не читал. У нас все знали, но между собой не обсуждали, приняли к сведению, и всё. Подозреваю, у каждого на этот счёт своя мысль была.

– А я вгрызался. Представляешь, 1966 год, только-только Брежнев начал Победу поднимать, и на тебе письмо «О недопустимости частичной или косвенной реабилитации Сталина»! И подписи серьёзные – культурная, научная элита. Эрнст Генри то письмо соорудил, это было известно… Сложная фигура, неясная. Офицер НКВД, старый разведчик, за рубежом работал, с Коминтерном был связан. Арестовали его за три дня до смерти Сталина, потом отпустили. И по части антисталинизма он стал главным заводилой, Сахарова раскрутил. Я его так и не понял. В том ещё для меня загадка, что он работал в Институте мировой экономики, а это, считай, мозговой штаб Международного отдела ЦК. Понимаешь, Глеб, всё на моих глазах происходило, я же всё видел. «Андроповских мальчиков», которых после Хрущёва для дружбы с интеллигенцией набрал в свой отдел соцстран Андропов – Генри с ними завсегдатай был. Я очень многое понимал, потому что МГИМО окончил. А вот Ростовского, Эрнста Генри так и не понял. Да он и не Ростовский…

Помолчали, потом ударились в воспоминания. Глеб спросил:

– Ты как-то говорил, что на поминках Сталина погорел, самое время припомнить. Опыт давних дней…

– Погорел, зато потом выиграл. Мы компашкой сели вождя помянуть, наверное, я лишнего и сболтнул, в молодости-то не рюмками пили, сам знаешь, утром перегар на гектар. А кто-то, видать, стукнул. Но после смерти Сталина порядки в один день смягчились, а у меня вдобавок Звезда. Ну и отделался тем, что лишь хвост прищемили, с работы турнули, только и всего, – меня после института в спорткомитет на международные связи кинули. Я ведь, Глеб, в 52-м году в Хельсинки на Олимпиаду наших ребят-девчат возил. О! Там такое было! Как вспомню, душа поёт. Представляешь, в футбол за двадцать минут до конца матча мы проигрывали 1:5. И кому? Югославам, Глеб, югославам! А Тито – главный враг Сталина. И 1:5! Ну, ты понимаешь, что с нами творилось. И вдруг… Глеб, я же это своими глазами видел! Бобёр один за другим