Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

35 – это уже было много). У Лохвицкой тут скорее не предсказание, а понимание неумолимой развязки – стихотворение написано где-то за год до ухода. У нее прогрессировала тяжелая форма туберкулеза, болезнь эта в то время практически не вылечивалась (вспомним Чехова, которого тоже погубила чахотка). У Мирры не было шансов.

В своем повествовании-расследовании о предсказанном уходе поэтов я не стал делать отдельную главу о Лохвицкой. И еще ряд пиитов, строчки которых, кажется, ложатся в тему, останутся «за кадром», поскольку крайне скуден материал для исследования, как, например, в случае с воронежским поэтом Алексеем Прасоловым (1930–1972).

Это большой, очень глубокий поэт, которого высоко ценил и печатал в «Новом мире» Твардовский. С непростой судьбой: ребенком побывал под немцами, сидел по пьяному делу в тюрьме, откуда тот же Твардовский его вытащил; пил горькую, работая в газетах; и еще тяжелая болезнь легких – туберкулез. Прасолов не захотел дожидаться предстоящей операции. Покончил с собой 2 февраля 1972 года в своей воронежской квартире на улице Беговой. Вот строки, написанные им предположительно за год до ухода:

Я умру на рассвете,

В предназначенный час.

Что ж, одним на планете

Станет меньше средь вас.

Не рыдал на могилах,

Не носил к ним цветов,

Только всё же любил их

И прийти к ним готов.

…Окруженье всё туже,

Но, душа, не страшись:

Смерть живая – не ужас,

Ужас – мёртвая жизнь.

1968–1972 или 1971 г.

Мы не знаем ни времени самоубийства (вряд ли, судя по некоторым обстоятельствам, это был рассвет), ни в чем заключалась для Прасолова предназначенность этого часа.

После того как несчастье случилось, один воронежский литератор, как бы тоже поэт из числа мелких бесов, по фамилии Мелехин, рассказывал своим знакомым, то ли слегка гордясь (чем?!), то ли подчеркивая причастность к неординарному событию, что Прасолов повесился на шарфе, который Мелехин привез из Москвы ему в подарок. Скорее всего, наврал. Вы примерьтесь к шарфам – всякий ли годится для такого дела? Не сподручно вешаться на шарфе. Но точно мы ничего не знаем. Нет документов, хотя где-нибудь в пыльном архиве они, возможно, и сохранились.

На мои запросы, направленные в Воронежское УВД, ответа не последовало.

И в воспоминаниях современников нет этих печальных подробностей, как и когда Прасолова вынимали из петли. А просто так поэта в предсказатели не запишешь.

Есть строки, когда, пророча, поэты здорово ошибаются, ничего не угадав. Так произошло, например, с Иосифом Бродским (1940–1996).

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

я приду умирать.

Твой фасад темно-синий

я впотьмах не найду.

между выцветших линий

на асфальт упаду.

И душа, неустанно

поспешая во тьму,

промелькнет над мостами

в петроградском дыму,

и апрельская морось,

над затылком снежок,

и услышу я голос:

– До свиданья, дружок.

И увижу две жизни

далеко за рекой,

к равнодушной отчизне

прижимаясь щекой,

– словно девочки-сестры

из непрожитых лет,

выбегая на остров,

машут мальчику вслед.

1962 г.

А что было на самом деле? Страну как раз выбирать пришлось. В мае 1972 года Родина окончательно указала Иосифу Бродскому на выход. Ну не хотели его советские власти здесь видеть. А выбор был такой: либо сесть тут – в психушку или в тюрьму, либо валить. Куда? Можно было в Израиль, в Европу, в Америку. В июле 1972-го Бродский оказывается в США, где и проживет до самой кончины в январе 1996 года. Полтора года тело поэта будет находиться во временном захоронении в склепе при храме Святой Троицы (Trinity Church Cemetery) на берегу Гудзона.

На Родине не забыли великого поэта, нобелевского лауреата (1987). Депутат Госдумы Галина Старовойтова предлагала перевезти его прах в Питер и захоронить на Васильевском острове. Но юридически процедура показалась слишком сложной, и предложение отвергли. Будь иначе, сбылось бы желание Бродского покоиться на Васильевском острове! Но в результате всех приключений он оказался в… Венеции. Так захотела вдова Бродского Мария, итальянка. Останки поэта в июне 1997 года упокоились на кладбище Сан-Микеле, в Венеции, на одном из островов. То есть угадано было только с островом, но он так далеко от Невы…

Очень грустные стихи о смерти есть у Осипа Мандельштама:

Я с дымящей лучиной вхожу

К шестипалой неправде в избу:

– Дай-ка я на тебя погляжу,

Ведь лежать мне в сосновом гробу.

А она мне соленых грибков

Вынимает в горшке из-под нар,

А она из ребячьих пупков

Подает мне горячий отвар.

– Захочу, – говорит, – дам еще… –

Ну а я не дышу, сам не рад.

Шасть к порогу – куда там – в плечо

Уцепилась и тащит назад.

Вошь да глушь у нее, тишь да мша, –

Полуспаленка, полутюрьма…

– Ничего, хороша, хороша…

Я и сам ведь такой же, кума.

4 апреля 1931 г.

Не будет у Мандельштама соснового гроба, вообще никакого не будет…

А вот что пророчил поэт себе и другим на втором году мировой бойни:

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,

Сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, –

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

1916 г.

Не угадал поэт. Не в Петрограде, не в Ленинграде будет суждено ему умереть.

Весной 1934 года Осипа Мандельштама арестуют, отправят в ссылку в Пермский край на три года, продолжится она в Воронеже. Весной 1937 года его, уже отбывшего ссылку, повторно арестовывают, приговаривают к 5 годам трудовых лагерей (по существу, концлагерей) – за «контрреволюционную деятельность». Отправлен этапом на Колыму, но до места назначения не доехал – умер в пересыльном лагере во Владивостоке. Закопан в общей могиле, где – точно неизвестно.

В предречениях своей судьбы, как это ни печально, поэтам лучше удаются заклинания негативные, а установки на хорошее лично для себя почти никогда не срабатывают. Вот как хотел, чтобы было, блистательный и любимый мною Андрей