Искатель, 2012 №3 - Анатолий Галкин

— Был.

— Вот ты, Седьмой, на этот один процент и нарвался. Везунчик, блин. Ловко ты его врезал. А я тут с тобой расхлебывай. Вроде соучастника.

— Но...

— Никаких «но»! Натворил делов! Бежим от греха подальше.

— А зачем... фотоаппарат?

— Я так, Седьмой, для памяти. На долгую добрую память. Чтоб и я, значит, не забыл, и ты чтоб помнил.

Глава 1

Савенков заставлял себя сосредоточиться и думать только о деле. Надо было наблюдать, оценивать, запоминать, анализировать...

Место для такой работы было не самым подходящим. Здесь, на кладбище, в толпе суровых и незнакомых людей, окружавших свежую могилу, он чувствовал себя очень неуютно.

А еще мешал дождь — мелкий, надоедливый, не прекращавшийся с самого утра. Люди сутулились», поднимали воротники, прикрывались зонтами. Савенков никак не мог вглядеться в их глаза, рассмотреть их лица, искаженные струйками воды и маской печали... Периодически к нему протискивался Павленко и, оттащив в сторону, требовательно шептал:

— Ты смотри, Игорь. Здесь он должен быть. Убийца всегда на похороны приходит...

— Так это в кино... И вообще, сомнительно, что это убийство.

— Как это — «сомнительно»? Это кому сомнительно? А я уверен, что это убийство! Не мог такой человек сам уйти. Я его десять лет знал. Не мог такой человек сам себя... жизни лишить. Он знаешь как ее любил, жизнь-то? А я — знаю... Короче, смотри в оба глаза. Я чую, убийца здесь, среди них. Ты сыщик, в конце концов, а не хвост поросячий. Потом сомневаться будешь, когда эту паскуду найдешь...

Павленко, завершив свой монолог, схватил Савенкова за руку и крепко сжал ее, демонстрируя веру в небо и жажду мести. Потом он осторожно нырнул в толпу, пробираясь к молодой вдове, которая с отрешенным видом стояла в окружении заплаканных причитающих старух.

...Игорь Савенков хорошо понимал, что эмоции Павленко мало соотносятся с фактической стороной дела. Покойного — Владимира Маруева — обнаружили три дня назад в его городской квартире. Здесь он появлялся очень редко. В последнее время осваивал с женой новенький особняк в Завидово.

В то утро шофер Маруева, не дождавшись своего начальника у подъезда, поднялся наверх и долго звонил, а затем настойчиво стучал в дверь квартиры. Потом, чувствуя неладное, он полетел на фирму, которую возглавлял Владимир Антонович Маруев, а оттуда — в Завидово. Когда он привез жену шефа Валентину, около квартиры их уже ждал начальник охраны фирмы. Так что дверь они вскрывали втроем.

Маруев лежал на полу в центре большой комнаты, а рядом на журнальном столике был аккуратно разложен полный набор предметов, подтверждавших картину произошедшего: жгут, закопченная чайная ложка, вскрытые ампулы, спички, пустые бумажные пакетики и шприц.

Все это Савенков узнал только вчера от молоденького следователя. Похоже, это было его первое самостоятельное дело, и он всячески демонстрировал свою дотошность, осведомленность, готовность серьезно рассматривать любую версию. Особенно его рвение усилилось, когда он понял, что Савенков не просто родственник или знакомый покойного, а руководитель самой «Совы», того знаменитого детективного агентства, о котором в милицейской среде уже начали ходить легенды.

Следователь даже встал из-за стола и представился Савенкову по всей форме. Собирался он и козырнуть, но вовремя вспомнил присказку о «пустой голове, к которой руку не прикладывают». Он только невнятно махнул в воздухе ладонью и добродушно заулыбался:

— Лейтенант Борко. Веду дело о самоубийстве Маруева... А я о вас много слышал, Игорь Михайлович. Нам курсовой офицер рассказывал, как ваши ребята в Крыму банду разоблачили и сокровища нашли. Это надо же — сорок чемоданов!

— Ну, не сорок, а двадцать шесть... Правда, там еще два сундука было и мешки. Так что на сорок чемоданов бы хватило... А как же вас звать-величать, лейтенант Борко?

— Вадим. Вадим Борисович... Я понимаю, вы свое следствие будете вести? Но тут очень мало шансов. Чистое самоубийство. Я сам все версии отрабатывал: убийство, доведение до самоубийства, случайный «передоз».

— Что?!

— Передоз. Передозировка наркотика. Так сейчас все говорят. Жаргон. Сленг.

— Понятно, Вадим. Отстал я от жизни... Так что, считаешь — убийством здесь и не пахнет? Или есть какие-то зацепки?

— Практически — нет. Следы борьбы отсутствуют. Отпечатки везде только его, Маруева. Дверь на замки была закрыта, а не на внутренний засов. Готовился, не хотел, чтоб новую дверь ломали. Так?

— А ключи? Нашли ключи? На замки-то дверь могли и снаружи закрыть.

— Нет... ключей я не видел, — лейтенант понял, что допустил оплошность. — Мы обыск-то не проводили. Ключи лежат себе где-нибудь на полочке. Надо было у жены... у вдовы его спросить.

— Ну, это потом, после похорон... А еще что-нибудь есть?

— Врач мне звонил час назад. Он у этого Маруева кроме наркотика еще и снотворное в крови нашел. И очень большое количество.

— Значит, и тут «передоз».

— Вроде того... Так я пачку от этого снотворного видел. На столике рядом с ампулами лежала. А что? Если решил самоубиваться — наглотался для верности таблеток — и за шприц... Логично?

— Логично. А стакан? Как он таблетки эти запивал? Не жевал же он их?

— Да, стакана там не было... Отнес на кухню и вернулся... Так ведь он записку оставил, Игорь Михайлович. Почти предсмертная. Правда, куцая какая-то...

Савенков взял узкую полоску бумаги. Несколько фраз. Нет ни обращения, ни подписи, ни даты.

«Все, что случилось, — это не просто ошибка или беда, это, прежде всего, моя вина. И жить с ощущением этой вины невыносимо. Выбор свой я уже сделал, и меня не остановить. Остался последний, решительный шаг».

...Все это Савенков узнал вчера вечером. Копия записки и сейчас лежала у него в кармане. Впрочем, она не очень была ему нужна — он успел выучить наизусть несколько строк, эти четыре предложения.

Странная записка. Почему на обрезанной трети листа? Почему не сделать три шага и не взять в столе целый лист отличной финской бумаги? Не экономил же, в конце концов? Тем более он, Маруев, который, пожалуй, мог бы и бумажную фабрику прикупить... Странно, но бывает: попался под руку обрезок листа — на нем и написал.

А текст? Ладно, что нет в нем обращения и подписи — писал для всех. Не официальный же документ, не завещание... Но и не обязательно предсмертная записка. Могли этот Маруев написать такой текст в другой ситуации? Очень даже мог. Решил, скажем, с женой развестись. Пишет ей письмо: «Так и так, дорогая. Встреча наша была ошибкой, моей бедой, моей виной. Жить с этим невыносимо. Я