Записки начальника парижской тайной полиции - Эжен-Франсуа Видок

тотчас же получить помощь. Желание остаться добродетельной придает ей бодрости; она собирает остаток сил и тащится до дверей филантропа, на которого ей указали как на раздавателя милостыни в их округе. Адель изъявляет желание с ним переговорить.

– Барин не принимает…

– Но я умираю с голоду…

– Он теперь за столом и не велит, чтобы его беспокоили во время обеда.

– Боже мой! Может, он скоро кончит… Когда могу я прийти?

– Завтра.

– Завтра!

– Не прежде полудня, слышите ли? Раньше этого барин никого не принимает.

– Ах, сделайте, чтоб я могла его увидать сегодня вечером. Вы возвратили бы меня к жизни.

– Вам уже сказано, что это невозможно. Ступайте и не приставайте больше.

Адель вышла. Не успела она переступить порог двери, захлопнутой с сердцем, как ноги ее подкосились. Она попробовала сделать несколько шагов, но в глазах ее помутилось; она пошатнулась, упала и при падении ударилась головой об тумбу.

– Стой, кучер, не задави ее!

– Погоняй же! Что ты слушаешься приказаний этой сволочи?.. Погоняй, говорю! – раздавался резкий голос барыни, экипаж которой мчался во весь дух по мостовой.

– Сволочь сидит в твоей карете! – возразил угольщик. – Остановишься ли ты, старая собака?..

Он бросился к лошадям и остановил их сильной рукой, тогда как другие прохожие, сбежавшиеся на шум, стали вытаскивать из-под колес окровавленную женщину.

А вдовушка мечет громы и молнии против этих негодяев, осмелившихся задержать ее: она опоздает в благотворительный комитет, это ни на что не похоже… Заседание уже началось… В Париже невозможно жить спокойно честным людям… Проезду не дают.

– Ландау, исполняй свое дело, разгони этих нахалов!.. Да ты меня не слушаешь?.. Заставлять меня терять драгоценное время, и из-за кого? Из-за какой-нибудь дряни, из-за пьяницы!

– Графиня, видите, что я не могу проехать.

– Скажи моему егерю, чтобы он взял номер этого человека, я пожалуюсь полиции, он сгниет в тюрьме. Вези меня прямо к министру!

При этих словах испуганный угольщик бросил вожжи, и карета графини пронеслась как молния посреди свистков и проклятий.

Адель положили на скамью, прямо возле той двери, откуда за несколько мгновений до того ее вытолкали с такой жестокостью. Обморок все продолжается; ее поддерживают двое рабочих.

Из зрителей каждый старается чем-нибудь помочь. Одна торговка пробралась сквозь толпу, разорвала рубашку, чтобы унять кровь и перевязать рану; другая торговка фруктами прибежала с бульоном, рассыльный пошел за вином, а молоденькая модистка дала ей понюхать спирту. Стечение народа было значительное.

– Что такое? Что случилось?

– С какой-то женщиной дурно.

– Да раздвиньтесь же! – слышно в центре круга. – Или вы хотите ее задушить?

Круг расширился. Адель не показывала признаков жизни; она была неподвижна. Ей раскрыли глаза.

– Глаза хороши.

– Это только ослабление.

– Пульс бьется?

– Нет.

– Значит, умерла. Приложите руку к сердцу.

– Ничего не слышно.

– Может, что-нибудь ее теснит; развяжите-ка шнурки.

– Она не холодна.

– Кабы был доктор, знали бы, что с ней делать.

– За доктором пошли.

– Да, за господином Дюпюитреном; но он не захочет пожаловать, хоть и на этаж не всходи. О, кабы для богача, так он побеспокоился бы.

– Если бы попробовать дать ей бульону.

– Постарайся-ка, чтоб она проглотила несколько капель.

– Брызните ей водой в лицо!

– Ничего нет опаснее, лучше дайте ей вина; это ее оживит.

Поднесли ложку к губам Адели; она проглотила.

– Ну вот, хорошо, она спасена! – повторяет публика с заметным участием.

Адель опустила одну руку на колени и глубоко вздохнула, как будто спасенная от смерти; затем широко раскрыла глаза, не выносящие света; блуждающие и неподвижные попеременно, они ничего не различали; наконец крупные слезы покатились по ее бледным щекам.

– Что с вами, бедняжка?

Она не отвечает, а, бросившись на предлагаемую ей чашку, с жадностью подносит ее к губам; она готова бы ее проглотить разом; но толчок о зубы пошатнул ее слабую руку, и чашка выпала.

– Видите, это голод!

– Бедная, она умирала от истощения.

– И подумать, что на этом свете есть такие несчастные люди, тогда как другим всего по горло!

Мало-помалу Адель оправилась; она старалась отламывать понемногу хлеба, поданного ей водовозом; но рот у нее пересох; после тщетных усилий ее дрожащая голова падает на грудь, она сгибается, чувствуя необычайный упадок сил.

– Ну, добрые люди, соберемте-ка для нее сколько-нибудь! – сказала одна старушка. И, забывая тяжесть своей корзины, она пошла обносить в толпе свою норковую шапку; подавая первая пример, она сама положила в нее двухфранковую монету.

По внешности каждого она разнообразит манеру, с которой взывает к благотворительности.

– Сударь, сколько можете.

– Ну-ка, паренек, поищи что-нибудь у себя.

– Солдатик, что-нибудь, пожалуйста, это принесет вам счастье.

– Ну, старина, опускай сюда остатки, в конце концов, ты не будешь ни богаче, ни беднее.

– А вы, почтеннейший, нет ли у вас нескольких залежавшихся луидоров, которые вас только отягощают?

– Кажется, барынька еще не давала. – (Кланяясь.) – Благодарим покорно; вот не напрасная милостыня.

Круг обойден, и никто из этих честных людей не упустил случая сделать доброе дело; многие подвергли себя через то лишениям.

– Господи! – сказала гладильщица, опуская полфранка, предназначавшиеся на ужин. – Уж очень жалко смотреть; лучше останусь сегодня без порции.

Простой народ обыкновенно выражает вслух движения сердца, охотно скажет, чего стоит ему его жертва, но это не для хвастовства; он о ней никогда не жалеет. Сколько добродетели и самоотвержения в подобных фразах:

– Лишняя четверть суток, и это наверстается.

– Я из-за этого только в воскресенье не пойду за город.

– Я было думал употребить эти деньги в лотерею; ну, все равно им нашлось место.

– Нешто можно не помогать друг другу!

– Вот! Каким-нибудь полштофом меньше. Ну, ты, сборщица, сюда!

– И чего только можно натерпеться!

– Я завербую этим какого-нибудь мужичка; и притом, если я не сделаю нынче почину, тем хуже. Не всегда праздник.

– Прости-прощай моя косыночка! Куплю ее когда-нибудь после.

– Вы правы, красавица, голый хоть на улице может пройти, а умирающий с голоду и того не может; Господь наградит вас.

– А я-то, Франциска, думала было выкупить свою шаль!

– А я свои кольца. Ну, с Богом! Выкупите, когда будет можно.

– Эй, вы, не толкайтесь. Коли не хотите ничего давать, ступайте своей дорогой!

Кто ни подойдет, смелая сборщица тотчас же обращается за приношением.

– А, вот барыни в шляпках!

Она бежит к ним. Но эти госпожи вышли из того дома, около которого собралась толпа, и, глядя в сторону, пошли скорым шагом.

– Скажите пожалуйста, да скоро ли же вы отойдете от дверей! – кричит толстяк с напудренными волосами и в коротких панталонах, небрежно подходя с метлой в руках.

– Что такое он говорит?