Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

все равно он вошел в помещение с видом деспотичного короля: подбородок вздернут, вызывающая ухмылка, волосы зачесаны надо лбом в высокий седой кок — смотрелось это на старике слегка безумно.

Два конвоира подвели его к стулу, не прикасаясь к нему руками. Один отстегнул наручники от цепи на талии, пока другой при этом не спускал с него глаз, затем оба отступили и исчезли из поля моего зрения.

Отец взял телефонную трубку и, сложив руки у подбородка, словно в молитве, произнес:

— Малыш!

В тоне его явственно звучало: «Какая приятная неожиданность!»

— Зачем ты это сделал?

— Что сделал?

— Я о Патце.

Его взгляд скользнул с моего лица на висящий на стене телефон и обратно, напоминая мне о том, что не стоит говорить лишнего по телефону, который прослушивается.

— О чем ты, малыш? Я все это время был здесь. Ты, наверное, не расслышал: меня не то чтобы часто отсюда отпускают.

Я развернул распечатку формы III, выписки из единой федеральной базы уголовных преступников. Она занимала несколько страниц. Я разгладил ее и прижал к стеклу первую страницу, чтобы он мог прочитать имя: «Джеймс Майкл О'Лири, он же Джимми, Джимми О, Отец О'Лири, дата рождения 18 февраля 1943 года».

Он наклонился и внимательно посмотрел на документ:

— Никогда в жизни о нем не слышал.

— Не слышал? В самом деле?

— Никогда о нем не слышал.

— Он отбывал наказание вместе с тобой в этой самой тюрьме.

— Здесь перебывала уйма народу.

— Вы пробыли тут вместе шесть лет. Шесть лет!

Он пожал плечами:

— Я не любитель заводить знакомства. Это тюрьма, а не Йель. Может, у тебя фотокарточка найдется? — Он подмигнул. — Но я никогда не слышал об этом малом.

— А вот он о тебе слышал.

И снова пожатие плечами.

— Обо мне много кто слышал. Я — легенда.

— Он сказал, ты попросил его приглядеть за нами, за Джейкобом.

— Брехня.

— Защитить нас.

— Брехня.

— Ты послал кого-то защитить нас? Ты считаешь, мне нужна твоя помощь, чтобы защитить моего ребенка?

— Э, я такого не говорил. Ты все сам придумал. Сказал же, никогда в жизни не слышал про этого малого. Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Проработайте с мое в прокуратуре — и станете экспертом по лжи. Вы научитесь распознавать разные виды вранья, как эскимосы, говорят, распознают разные виды снега. Насмешливое отрицание, которое Билли тут выдавал, — когда слова «я этого не делал» произносились с видом, который заявлял «разумеется, я это сделал, но мы оба знаем, что ты ничего не докажешь», — очевидно, было излюбленной забавой всех преступников. Посмеяться над легавым прямо в лицо! Мой мерзавец-папаша явно безмерно наслаждался этим. С точки зрения полицейского, бороться с этим признанием-отрицанием без толку. Со временем ты учишься принимать эту ситуацию. Это часть игры. Дилемма полицейского: иногда ты не можешь доказать виновность без признания, а признание можешь получить, только если у тебя уже есть доказательства вины.

Поэтому я убрал бумагу от стекла и бросил ее на узенькую ламинированную столешницу перед собой. Потом уселся обратно и потер лоб.

— Ты дурак. Ты просто набитый старый дурак. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

— Дурак? Да кто ты такой, чтобы называть меня дураком?! Я ни хрена не делал.

— Джейкоб был невиновен! Ты глупый, глупый старик.

— Малыш, следи за базаром. Я вовсе не обязан тут с тобой разговаривать.

— Мы не нуждались в твоей помощи!

— Да? Наверное, меня обманули.

— Мы и так победили бы.

— А вдруг нет? И что тогда? Хочешь, чтобы парнишка до конца своих дней гнил в месте вроде этого? Ты знаешь, что это за место? Могила. Помойка. Огромная яма, в которую сваливают всякую шваль с глаз подальше, лишь бы не видеть. И вообще, ты сам сказал мне тогда вечером по телефону, что дело дрянь.

— Послушай, нельзя же… нельзя же вот так просто…

— Твою мать, малыш, что за бабья истерика? Смотреть стыдно. Я не имею в виду то, что произошло, ясно? Потому что я об этом вообще не в курсе. Я без малейшего понятия, что там случилось с этим малым… как там его? Патц? Я же безвылазно торчу здесь, в этой дыре. Откуда мне это знать? Но если ты воображаешь, что я стал бы плакать, потому что какого-то поганого растлителя детишек убили, или он покончил с собой, или еще что-нибудь, то даже не думай. Туда ему и дорога. Одним куском дерьма на земле меньше. Да и хрен с ним. Все, нет его. — Он поднес ко рту кулак и подул в него, а затем раскрыл пальцы, точно фокусник, демонстрирующий номер с исчезновением монетки. Нету. — Одной мразью на земле меньше, и дело с концом. Без таких, как он, мир только чище станет.

— С такими-то, как ты?

Он сердито сверкнул глазами:

— Ну так я-то еще жив. — Он выпятил грудь. — Не важно, что ты обо мне думаешь. Я еще жив, малыш, нравится это тебе или нет. У тебя не выйдет от меня избавиться.

— Как от таракана.

— Ну да, я упертый старый таракан. И горжусь этим.

— И как же ты это организовал? Потребовал вернуть какой-то должок? Или просто попросил старого друга?

— Я же сказал, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ты знаешь, а до меня ведь не сразу дошло. У меня есть приятель-полицейский, который рассказал мне, что этот твой Отец О'Лири бывший громила и что он до сих пор работает решалой. Когда я спросил его, что делает этот самый решала, он сказал: «Решает проблемы». Именно это ты и сделал, да? Позвонил старому другу, и проблема решилась.

Ответа не последовало. С чего ему было облегчать мне задачу? Кровавый Билли понимал суть дилеммы полицейского ничуть не хуже меня. Нет признания, нет дела; нет дела, нет признания.

Но мы оба знали, что произошло. Я уверен, что мы оба представляли одно и то же: однажды ночью, после особенно плохого для Джейкоба дня в суде, Отец О'Лири заявляется к толстяку, запугивает его, машет у него перед лицом пистолетом и заставляет подписать признание. Толстяк, скорее всего, обделался еще до того, как Отец О'Лири его вздернул.

— Ты понимаешь, что подставил Джейкоба?

— Я спас ему жизнь.

— Нет. Ты отнял у него его день в суде. Ты лишил его шанса услышать от присяжных «невиновен». Теперь с его именем будет связано подозрение. Всегда найдутся люди, которые будут считать Джейкоба убийцей.

Билли захохотал. Это был не смешок, а самый настоящий гогот.

— Его день в