Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

Отец О'Лири подошел к Джейкобу и протянул ему руку.

— Поздравляю, сынок. Это было что-то. Видал, какое лицо было у этого придурка, у прокурора? Блеск! — (Джейкоб с ошарашенным видом пожал ему руку.) — Цирк с конями, — продолжал веселиться Отец О'Лири. — Просто цирк с конями. А ты, значит, парнишка Билли Барбера?

— Угу. — Я никогда в жизни не произносил этого с гордостью. Не уверен даже, что вообще когда-либо произносил эти слова вслух в присутствии других людей. Но это устанавливало некую связь между Отцом О'Лири и мной и, похоже, забавляло его, так что мы оба улыбнулись.

— А ты, я смотрю, покрупнее его будешь. Таких дрищей, как он, на одного тебя двоих надо.

Я не очень понимал, что ответить на этот комментарий, поэтому промолчал.

— Ну, передавай своему старику привет, ладно? — сказал Отец О'Лири. — Эх, у меня нашлось бы что тебе про него порассказать.

— Не надо. Очень вас прошу.

Напоследок он повернулся к Джейкобу:

— Что ж, сынок, у тебя сегодня счастливый день.

С этими словами он снова засмеялся и, пританцовывая, зашагал прочь. Больше я Отца О'Лири ни разу не видел.

Часть IV

Каким именно образом электрические сигналы и химические реакции, секунду за секундой возникающие в человеческом теле, преобразуются в мысль, мотивацию, побуждение — где заканчивается физический механизм человека и начинается дух, приводящий этот механизм в движение, его сознание, — вопрос не вполне научный по той простой причине, что мы не можем поставить эксперимент с целью зафиксировать, измерить инструментально или воспроизвести его. Факт остается фактом: мы не знаем хоть сколько-нибудь достоверно, почему люди поступают так, как поступают, и, вероятно, не узнаем этого никогда.

ПОЛ ХЕЙТЦ. Нейрокриминология и ее неразрешимые противоречия. Американский журнал криминологии и вопросов общественного правопорядка, осень 2008 года

Глава 37

Жизнь после

Жизнь продолжается, и, пожалуй, по правде говоря, даже слишком долго. Длинная жизнь тянется тридцать или даже тридцать пять тысяч дней, но по-настоящему имеют значение лишь несколько десятков из них, когда случается что-то действительно важное. Остальные же — подавляющее большинство, десятки тысяч дней, — ничем не примечательные, обыденные, даже однообразные. Мы скользим по ним и немедленно их забываем. Оглядываясь на прожитую жизнь, мы обычно не склонны думать об арифметике. Мы помним горстку Больших Дней, а остальные выбрасываем из памяти. Укладываем наши длинные бесформенные жизни в аккуратные маленькие истории, как здесь делаю я. Но большей частью жизнь состоит из мусора, из самых обычных, незапоминающихся дней, и «конец» никогда не конец.

День, когда Джейкоба оправдали, был, разумеется, Большим Днем. Но следом за ним вновь один за другим потянулись маленькие дни.

Мы не вернулись к «нормальной» жизни; мы, все трое, уже забыли, что такое нормальная жизнь. Во всяком случае, не питали никаких иллюзий относительно того, что когда-нибудь сможем к ней вернуться. За те дни и недели, которые последовали за освобождением Джейкоба, когда схлынула победная эйфория, наша жизнь все же вошла в какую-то устойчивую колею, пусть и довольно унылую. Мы почти никуда не выходили. Ни в коем случае не появлялись в ресторанах и любых других общественных местах, где на нас бы пялились во все глаза. Обязанность делать закупки теперь перешла ко мне, поскольку Лори не хотела рисковать вновь наткнуться в магазине на Рифкинов, и я приобрел обыкновение, идя между рядами в супермаркете, по-хозяйски мысленно прикидывать меню на неделю (в понедельник паста, во вторник курица, в среду гамбургеры…). Иногда мы выбирались в кино, обычно в будние дни, когда в кинотеатрах было меньше народу, но и тогда старались занять свои места уже после того, как в зале гас свет. В основном сидели дома. Часами торчали в Интернете, как завороженные, стеклянными глазами глядя в экран. Мы тренировались на беговой дорожке в подвале, вместо того чтобы пойти пробежаться на свежем воздухе. Оформили расширенную подписку на «Нетфликс», чтобы иметь возможность брать напрокат столько дивиди-дисков, сколько захотим. Сейчас, задним числом, подобное существование кажется беспросветным, но тогда наша жизнь казалась нам чудесной. Мы были свободны, ну или что-то вроде этого.

А еще думали о том, чтобы переехать — увы, не в Буэнос-Айрес, но в более прозаические места, где мы могли бы начать все с чистого листа: во Флориду, в Калифорнию, в Вайоминг — в любые края, куда, в нашем представлении, люди отправлялись за новой жизнью. Одно время я был одержим маленьким городком Бисби в Аризоне, где, как мне сказали, можно было легко затеряться и никогда больше не найтись. Всегда оставалась и возможность совсем уехать из страны. Подобный вариант обладал в наших глазах определенной притягательностью. Мы вели обо всем этом нескончаемые дискуссии. Лори сомневалась, что нам удастся скрыться от известности, которую принес судебный процесс, как бы далеко мы ни уехали. И вообще, говорила она, в Бостоне — вся ее жизнь. Что же касается меня, я бы с радостью переехал куда-нибудь в другое место. Хотя бы потому, что никогда и нигде не чувствовал себя своим; мой дом был там, где была Лори. А она категорически не хотела никуда уезжать.

Общественное мнение Ньютона по-прежнему оставалось непреклонно. Большинство наших соседей вынесли свой собственный вердикт: невиновен, но и не невинен. Может, Джейкоб и не убивал Бена Рифкина, но они услышали достаточно, чтобы испытывать в его отношении обеспокоенность. Его нож, его пугающие фантазии, его дурная наследственность. Кое-кому казалось подозрительным и внезапное прекращение уголовного дела. Присутствие Джейкоба в городе беспокоило и раздражало людей. Даже самые добрые предпочли бы оградить от Джейкоба своих детей. К чему рисковать? Пусть они и были на девяносто пять процентов уверены в его невиновности, но кто готов рискнуть ошибиться, когда ставки были так высоки? И кто готов рискнуть запятнать свою репутацию общением с ним? Виновный или невиновный, он оставался парией.

Учитывая все это, мы не отважились отправить Джейкоба обратно в школу в Ньютоне. Когда после предъявления обвинения его тут же отстранили от занятий, город вынужден был в соответствии с законом за государственный счет предоставить ему надомного учителя, миссис Макгоуэн. Теперь мы решили платить ей из собственного кармана, чтобы она продолжала обучать его на дому. Миссис Макгоуэн была единственной, кто регулярно появлялся в нашем доме, единственной, кто видел, как мы на