Зарубежный детектив 2026-5 - Марк Эдвардс

занимается. Только Мин знает об этом, а теперь он снова сядет на велосипед и поедет через весь город, к Луизе; только Мин знает, что провалил слежку, самую элементарную, такую, с которой без труда справился бы даже новичок.

Бывают дни, когда все рушится.

Но не сегодня, нет, не сегодня, потому что вот он, красавец, этот русский громила, отходит от ресторанчика, изучив меню в витрине. Сердце Мина застучало ровнее, и лишь тогда он сообразил, что до этого оно лихорадочно колотилось.

Выдерживая дистанцию в сотню метров, он последовал за русским по Эджвер-роуд.

Джексон Лэм сидел у себя в кабинете, где единственным источником света – на уровне колен – служила настольная лампа, водруженная на стопку телефонных справочников. Свет уползал вверх, а тени превращали лицо Лэма в физиономию тролля и огромными черными пятнами расплывались по потолку. На столешнице, рядом с ногами Лэма, стояла бутылка «Талискера», а в руке он сжимал стакан. Подбородок упирался в грудь, но Лэм не спал. Казалось, он изучает пробковую доску на стене, обклеенную просроченными дисконтными купонами, но, скорее всего, он глядел куда-то сквозь нее, в темный туннель давно позабытых тайн, хотя, если бы его спросили, заявил бы, что пытался вспомнить, чья очередь сбегать за куревом для него. Подтверждением такому заявлению служил бы окурок последней сигареты из опустевшей пачки.

Он словно бы не замечал ничего вокруг, но даже не вздрогнул, когда в кабинете раздался голос Кэтрин, которая стояла в дверях уже целую минуту.

– Ты слишком много пьешь.

В ответ он поднял стакан и посмотрел на его содержимое. Потом одним глотком опустошил его и сказал:

– Ну, кому, как не тебе, знать.

– Да. Поэтому и говорю. – Она вошла в кабинет. – Провалы в памяти случаются?

– Не помню.

– Если ты способен шутить на эту тему, то, наверное, под себя еще не ходишь. Ничего, у тебя все впереди.

– А ты знаешь, чем хороши алкоголики в завязке? – спросил Лэм.

– Ну расскажи мне, пожалуйста.

– Нет, это я тебя спрашиваю. Что хорошего можно ждать от алкоголиков в завязке? Потому что, по-моему, от них один геморрой.

– Надо же, это заявление имеет смысл даже без дополнения «в завязке», – сказала Кэтрин.

Лэм пристально посмотрел на нее и задумчиво, сокрушенно кивнул, будто признавая ее правоту. Потом громко пернул.

– Лучше снаружи, чем внутри, – сказал он. – Надо же, это заявление имеет смысл даже применительно к тебе.

Кэтрин не двинулась с места, доказав тем самым, что не понимает тонких намеков.

– Я тут кое-что проверила, – сказала она.

– Вот черт!

– Так вот… – Она переложила две папки на пол и уселась на стул, который они до этого занимали. – В ту ночь, когда умер Дикки Боу, знаешь, чем были вызваны задержки и отмены поездов?

– Ну-ка удиви.

– Кто-то своротил распределительный щиток близ Суиндона. Явный саботаж. По-твоему, это не подозрительно?

– По-моему, это демонстрирует чрезмерное недоверие к способностям железнодорожной компании «Ферст грейт вестерн», – сказал Лэм. – Глупо воображать, что для создания хаоса им необходим саботаж.

– Очень смешно. Что ты задумал, Лэм?

– Тебе по чину этого знать не положено. Скажем так, я нашел ниточку и потянул за нее. – Он посмотрел на часы. – Ты все еще здесь?

– Да, – сказала она. – И знаешь что? Я никуда не уйду. Потому что я много над этим размышляла и пришла к кое-каким выводам. Не знаю, почему ты захотел взять меня в Слау-башню, но ты это сделал. И избавляться от меня не собираешься. Не знаю почему, но знаю, что это так. Ты чувствуешь себя виноватым. Я не питаю к тебе ни малейшей приязни, и вряд ли это изменится в будущем, но своими дурацкими пьяными выходками ты пытаешься скрыть свою вину, и это дает мне преимущество. Потому что заткнуть меня ты не можешь.

– Как это мило, – вздохнул Лэм. – Будь это кино, ты бы задорно тряхнула копной распущенных волос, а я воскликнул бы: «Ах, мисс Стэндиш, вы такая красавица!»

– Нет, будь это кино, я бы забила осиновый кол тебе в сердце, и ты бы рассеялся облачком праха. Дикки Боу, Лэм. Он ведь из бывших.

– Ага. Вписался бы в Слау-башню на ура.

– А еще он был пьяницей.

– С моей стороны было бы нетактично прокомментировать это утверждение.

Она проигнорировала его слова.

– Я ознакомилась с его досье. Он…

– Что-что ты сделала?

– Я попросила Хо дать мне доступ к его досье.

– Не порть мне мальчишку. У нас и без него стукач завелся.

– Кто именно?

– Леди Ди меня уведомила, что один из наших новичков – ее засланец. Вот ты и разберись, кто именно.

– Непременно разберусь. Так вот, о Боу. Как ты знаешь, последние три года он работал в книжном магазине на Брюэр-стрит, в ночную смену.

– Вряд ли он там книжками торговал.

– Он работал в подвале, там, где порножурналы и секс-игрушки.

Лэм благосклонно развел руки:

– Ну, кто из нас не листал порножурнальчик, зажав дилдо в кулаке…

– Какая занимательная сценка из твоей личной жизни. Но давай не будем менять тему. Когда Дикки Боу сотрудничал с Конторой, Джеймса Бонда играл еще Роджер Мур. Неужели ты думаешь, что Дикки Боу действительно столкнулся с московским шпионом и выслеживал его по всей стране?

– Он умер, – сказал Лэм.

– Мне это известно.

– Поэтому я и думаю, что он действительно столкнулся с московским шпионом и выслеживал его по всей стране.

– Нет. То, что он умер, вовсе не доказывает, что он столкнулся с московским шпионом. Это доказывает лишь то, что он умер. А если московский шпион его убил, то это не означает, что ты нашел ниточку и потянул ее. Это доказывает, что тебе подсунули ниточку, а ты за нее и ухватился.

Лэм промолчал.

– Что от тебя и требовалось.

Лэм промолчал.

– А что это ты вдруг затих? Ехидные замечания кончились?

Лэм выпятил губы, как будто собирался издать неприличный звук, что, в общем-то, было бы неудивительно. Но потом он поджал губы, цыкнул зубом, откинулся назад, запустил пятерню в волосы и сказал в потолок:

– Яд, не оставляющий следов. Предсмертное сообщение. Черт возьми.

– Что-что? – недоуменно спросила Кэтрин.

Лэм посмотрел на нее – учитывая уровень виски в бутылке, взгляд его был на удивление трезв и ясен – и спросил:

– Ты правда думаешь, что я дурак?

Квартира находилась на последнем этаже, в обшарпанном здании, пронизанном сыростью и плесенью, с намертво закрашенными окнами, которые десятилетиями не впускали свежего воздуха, превратив ночлежку в обонятельный музей нищеты и отчаяния, – запахи, хорошо знакомые Кириллу. Койки в комнатушках