Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

сумею добиться, чтобы ты получил не больше пяти лет и провел их в таком месте, где, выразимся так, можно выжить. Если повезет, тебя не изнасилуют и ты не заразишься ни туберкулезом, ни СПИДом.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — ответил Бейкер с неожиданным презрением. — Допрос окончен.

Он отвернулся, и мне пришлось подойти и насильно повернуть его голову.

— Он же не приходил к тебе сюда? — Видя, что американец не понимает, я добавил: — Конечно, ты и не ждал его здесь. Но получается как-то странно, тебе не кажется? Ты в превосходных отношениях с британцем по имени Том, который так усердно изображает из себя адвоката, что сразу видно: он не адвокат, если только не агент на зарплате у государства. Так вот, этот англичанин повадился являться к тебе не реже, чем я. Если точнее, каждый раз после моего ухода. Это наводит на мысль, что он либо следит за тобой, либо ты, как послушный раб, ему исправно звонишь всякий раз, когда к тебе в дверь стучится закон. Кстати, в твоей небольшой киноколлекции он также исполняет роль. Складывается впечатление, что его интерес к древнему искусству порнографии отнюдь не любительский, и поэтому на репетициях ему предоставляют почетное место. — Я выдержал еще один дикий взгляд американца, однако словесных объяснений не последовало. — Но заметь, когда у тебя возникают проблемы с законом, он и пальцем не хочет пошевелить, чтобы тебе помочь. — Я задумчиво посмотрел на Бейкера. — Во всяком случае, не заметил, чтобы он шевелил пальцем.

Американец обхватил себя руками и долго ежился. Он снова начал дрожать.

— Пошел к черту.

— Познакомившись со скорпионом, перестаешь пугаться жабы, — ответил я и, заметив его злую гримасу, добавил: — Так говорили тибетцы, когда их главными мучителями стали не китайцы, а англичане. Теперь скорпион к ним вернулся. Его имя — прогресс. Похоже, ты оказался примерно в таком же сходном положении. Уж лучше такая жаба, как я, чем скорпион англичанин Том — Том-адвокат, Том-яппи и, не исключено, Том-инфорсер.[63]

Бейкер почему-то решил, что я хочу, чтобы он смотрел на меня, но я повернул его в противоположную сторону — к двери камеры.

— Приговариваю тебя к свободе, Дэн. Но если пожелаешь остаться здесь, тебе придется ответить на несколько серьезных вопросов.

Он бросил на меня дикий взгляд и затряс головой.

— Надзиратель, — приказал я по-тайски, — выкинь отсюда это дерьмо.

Бейкера внезапно охватила паника.

— Меня убьют!

— Знаю, — кивнул я. — А мы их на этом поймаем.

— Я опять убегу.

— Сильно сомневаюсь. Твоя физиономия во всех компьютерах иммиграционной службы и на каждом пропускном посту по всей Юго-Восточной Азии. И, посмотрим правде в глаза, твоя прошлая попытка вырваться на свободу оказалась, мягко говоря, малоприятной. Ударишься снова в бега, я подумаю, не стоит ли позволить инфорсеру добраться до тебя первым.

16

Я готовился нанести визит в мужской клуб «Парфенон».

Облачился в двубортный блейзер на четырех пуговицах от «Зегны», хлопчатобумажную рубашку с удлиненным воротником от «Живанши», тропические брюки из шерстяной фланели и, сверх всего, настоящие кожаные ботинки без шнурков «Бейкер-Бенджиз». Этот нехарактерный для полицейского наряд я мог себе позволить, потому что, будучи младшим компаньоном матери, получал доход от прибыли бара. Мой одеколон был из тех, чье высокое качество у Рассела Симмонса[64] обозначают короткими номерами. Я — скромный, непритязательный буддист, так что можете мне поверить: я выглядел (и благоухал) чертовски сексуально. Тайские гены наградили меня затравленным взглядом, гены белого человека придали видимость деловитости. И кем же я выглядел: хлыстом из сфер высоких технологий или кутилой из какой-нибудь страны «третьего мира»? Эти понятия не были взаимоисключающими.

Хотя улочка оказалась узенькой и заканчивалась кирпичной стеной, сам «Парфенон» был гигантским зданием в неороманском стиле: четыре ослепляющих белизной этажа колонн, китча и манерности, и, не побоюсь сказать, избытка красного света. Гравийная дорожка в виде полумесяца вела к дорическим колоннам и двойным, обитым медными гвоздями малиновым дверям. Но за порогом наблюдалась явная нехватка самобытности Востока.

На мгновение я ощутил себя в Париже у мсье Трюффо — французского повесы, который, когда я был еще маленьким, на несколько месяцев нанял мою мать. Ему нравился ресторан «Максим» на улице Рояль, и я оторопел, когда увидел в «Парфеноне» лампы в виде женских фигур, похожие на те, что стояли в парижском ресторане. Правда, эти были раз в пять больше французских и отштампованы заводским способом, но в остальном бронзовые женщины ничем не отличались от тех, что я видел в «Максиме». Затем мой взгляд охватил интерьер в более широком масштабе. Шезлонги на гнутых ножках, как в эпоху Людовика XV, золоченые кофейные столики, красные кисти, бархат и старинное золото, куполообразный потолок с изображением стреляющих из лука купидонов, Венера Милосская и другие личности с ампутированными конечностями на постаментах и ярусы балюстрад, ведущие в рай снимаемых на час отдельных номеров. Еще там была эстрада, пустая в это время, если не считать нервирующих всполохов синего электрического света, который мог бы предвещать прилет НЛО. «Сварка», — решил я.

Появилась мамасан, сильно нарумяненная женщина в наряде в духе бального платья девятнадцатого века. Тело внутри платья было, однако, не намного старше двадцати семи лет. Я сел на один из повернутых к сцене диванов, а она опустилась на колени, внимательно следя, чтобы ее голова все время была ниже моей. И объяснила, что, поскольку я пришел в клуб, мне необходимо стать его членом. Процедура не заняла больше пяти минут и заключалась в основном в том, что с моей кредитной карточки сняли копию. Пока она продолжалась, мамасан повторяла снова и снова, что список членов хранится в тайне и его держат в зашифрованном виде в компьютере, не подключенном к локальной сети.

Я пришел слишком рано, было только начало девятого, и находился в зале один, но поскольку полностью расплатился за свое членство в этом эксклюзивном клубе, мне полагалась премия. И я ее незамедлительно получил — не успел оглянуться, как оказался окруженным слетевшимися со всех сторон девицами: четыре сели рядом со мной на диван, еще шесть устроились на стульях, слушали с интересом и уважением и взирали на меня остекленелыми глазами, в которых тут же зажглось бы обожание, подай я малейший знак поощрения. Все красотки были облачены в бальные платья с глубоким декольте, подчеркивающим припудренную лощинку между грудями, все пользовались тенями розового и фиолетового цветов.

Разглядывая их лица, я думал о Дамронг. Разумеется, они молодые и красивые,