Черные перья - Ребекка Нетли

– Один знакомый матери будет в пятницу проездом и по моей просьбе доставит в Гардбридж Альберта и Лиззи.

– Прежде всего успокойся, Энни. – Он явно недоволен. – Тебе следовало бы спросить. Мне сегодня надо вернуться в Лондон, где я останусь по меньшей мере до следующих выходных.

– Я не знала. Но мы ведь это обсуждали. Около недели назад, и ты сказал, что их приезд очень кстати.

– Ни о чем таком мы не говорили, Энни. Я бы запомнил и отложил отъезд, по крайней мере, дождался детей.

Я начинаю сомневаться. Мне кажется, я помню разговор, но из-за недовольства Эдварда уверенность ослабевает.

– Я убеждена, что разговор был, – бормочу я. – Но если нет, прости. Сейчас уже поздно что-то менять. – И через какое-то время добавляю: – Ты не сказал, что вскрыл мое письмо, Эдвард.

Он смотрит на меня с негодованием и одновременно сомнением.

– Ты полагаешь, я сделал это специально? За все время нашей жизни здесь ты не получила ни одного письма, поэтому я ничего и не ожидал. Кроме того, если бы я вскрыл его с намерением прочесть, то уже знал бы новости. А это очевидно не так. Обычная невнимательность.

Я краснею со стыда.

– Прости. Я не должна была тебя подозревать.

– Именно. Мне сдается, ты становишься все более рассеянной и подозрительной. Сначала ожерелье, потом ты воображаешь разговор, которого не было, а иногда смотришь на меня прямо как на врага, а не на мужа. Ты правда считаешь меня врагом? Почему? Ты здесь несчастна? Разве я не обеспечил тебя всем необходимым и больше того? Тебе даже не надо заботиться о Джоне. Не смотри на меня так. Думаешь, я не вижу? Ты почти не бываешь с нашим сыном. Ты вольна жить в свое удовольствие и все-таки несчастна.

Вздрогнув, я возражаю:

– Я счастлива.

– Вид у тебя, однако, совершенно несчастный.

Пропасть, образовавшаяся между нами, слишком широка, чтобы ее перепрыгнуть. Я не могу открыться мужу. При упоминании Джона сердце сжимается от чувства вины и стыда.

– Твоя реакция на вскрытое письмо несоразмерна. – Эдвард всматривается в мое лицо. – Ты заставляешь меня думать, будто что-то скрываешь.

– Я ничего не скрываю, – лгу я.

– Хорошо, пусть будет так.

Но во взгляде его недоверие.

* * *

После обеда мы с миссис Форд начинаем готовиться к приезду детей, и я иду в детские, где они будут жить. Большая комната заставлена столами и сундуками, на которых расставлены игрушки, на окнах пестрые занавески. Картинки с изображениями животных в выцветших рамах украшают стены, на полке выстроились оловянные солдатики. В углу примостилась лошадь-качалка с потрепанным седлом и шеей, заляпанной множеством липких пальчиков. На столе коробка с деревянными игрушками, и я представляю, как через пару лет Джон, усевшись по-турецки на ковре, будет играть здесь у камина.

Ведь к тому времени я преодолею все, что мне сейчас мешает, правда? Может, это страх его потерять? Страх, что если я буду любить Джона так, как тебя, а с ним что-нибудь случится, я просто не перенесу. Или чувство вины, которое, после того как я позволила отнять тебя, так жестоко наказывает меня, перекрывая все пути к сердцу. Несомненно, думаю я, время лечит, и в недалеком будущем я буду сидеть рядом с Джоном, давать ему солдатиков, мы выстроим их в шеренгу и зарядим пушку ядрами. А когда она выстрелит, посмотрим друг на друга, засмеемся и начнем снова. Я пытаюсь утешиться этой фантазией и твержу себе, что все так и будет.

На одном сундуке стоит тисовая шкатулка. Привлеченная ее красотой, я открываю крышку, ожидая увидеть игрушку или какую-нибудь игру, но там малиновка. От времени или света грудка потускнела, в перьях полно моли. Работа Айрис. В глазах нет бусин, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что глаз вообще нет, вместо них маленькие дырочки, и я с отвращением отбрасываю чучело. Интересно, Джейкоб сам его взял или ему подарили? Это он вынул глаза? Меня охватывает желание распахнуть окно и зашвырнуть малиновку как можно дальше. Не желая, чтобы Джон или Лиззи с Альбертом ее нашли, я заворачиваю птицу в тряпку и кладу в карман, чтобы потом сжечь в камине, но, вернувшись к себе, медлю. Не знаю зачем, но я прячу малиновку под бумагой в ящике стола.

На подъездной аллее раздается конский топот, Эдвард садится в экипаж. Он даже не оглядывается, и меня снова охватывает горечь и ощущение поражения.

Но мысли быстро возвращаются к будущим гостям, и я вспоминаю давнее желание Лиззи научиться играть на пианино. Может, пока Эдвард в отъезде, я смогу показать ей азы.

Сегодня так же холодно, как и в тот день, когда Айрис водила меня к шару. В музыкальном кабинете я сажусь на табурет, где наверняка сидела Эви, и провожу пальцем по холодным клавишам из слоновой кости и черного дерева. На пюпитре еще стоит нотный лист, свернувшийся по углам и пожелтевший от времени.

Я представляю тонкую белую руку Эви и нажимаю одну клавишу. Еще раз, сильнее – но в ответ только глухой стук кости о дерево. С удивлением я пробую другие клавиши. Все они мертвые.

Мне становится интересно, и, опустившись на колени, я снимаю нижнюю филенку, заглядываю внутрь и не верю своим глазам: все струны перерезаны, пианино немое. Я потрясенно гадаю, кто мог быть так жесток с прекрасным, драгоценным инструментом. Понятно, не Эви, хотя… Ведь миссис Норт рассказывала: со временем она становилась все более нервной и не всегда была в состоянии обуздывать свой нрав. Так, может, она сама сделала это в порыве ребяческого гнева, хотя и пала главной жертвой бесчинства? Затем я вспоминаю, как вела себя Айрис, когда мы зашли сюда. Она точно знает про пианино. Тогда почему скрывает?

Я торопливо возвращаюсь в центральную часть дома с внезапным желанием еще раз посмотреть на все портреты Эви и Джейкоба. Сравнив их, я смогу составить карту этих коротких жизней. Мне хочется понять, насколько несчастна была Эви, как ею все больше овладевало душевное расстройство.

Обход я начинаю с самых ранних, по моему мнению, портретов. На них Эви одна. Эдвард начал писать Джейкоба только с четырех-пяти лет. На каждом холсте я пытаюсь угадать внутреннее состояние модели, однако не вижу ни гнева, ни уныния, скорее какое-то предчувствие.

В более поздних портретах, сосредоточив внимание на Джейкобе, я замечаю нечеткость при изображении рта, лба, в целом же лицо такое, как будто ребенок только что плакал. Или Эдвард заставлял сына позировать под угрозой наказания? Вряд ли. Скорее