Соучастница - Стив Кавана

Полицейский поблагодарил нас обоих, еще раз извинился за то, что напугал меня, и быстро ушел.

И только когда мы вернулись в дом, где я выпила водички и немного успокоилась, я опять задумалась о том, что сказал тогда Дэнни. Я спросила у него, почему он сказал полицейскому, что прошлой ночью был дома, тогда как его не было дома чуть ли не до утра.

Он сказал, что видел, как я расстроена, и просто хотел избавиться от полицейского, чтобы утешить меня, и что по какому бы делу этот коп ни явился к нам, оно не имело к нему никакого отношения. А потом подошел и прижал меня к себе, пока его тепло не заставило меня почувствовать, что всё в порядке. Что я в безопасности.

И любима.

Глава 12

Эдди

Было уже половина девятого утра, когда мы с Блок, спотыкаясь в крутящихся дверях, выбрались из офиса ФБР на Федерал-плаза на утреннее солнце. У меня болела голова, и мы оба были голодны как волки. Руки у нас были чистые, но и у Блок, и у меня манжеты на рубашках стали сырыми и теперь уже бледно-розовыми, потому что мы в основном смыли с них кровь нашей подруги. В то утро в мужском туалете я углядел под мышкой у одного из агентов свежий номер «Нью-Йорк таймс». Чтобы помыть руки, он положил его на полку над раковиной.

Сегодня все газеты наверняка опубликовали на первых полосах известие об убийстве Песочным человеком агента ФБР. Кроме одной. Копия письма убийцы каким-то образом попала в «Нью-Йорк таймс», где и красовалась на самом видном месте. Слоган над заглавием газеты гласит: «Все новости, достойные печати». Эта фраза красуется на страницах «серой леди»[18] вот уже сто пятнадцать лет. И никогда еще не выглядела настолько неуместно, как сегодня. Они напечатали письмо Песочного человека полностью, без каких-либо купюр. Было оно коротким, совершенно конкретным и при других обстоятельствах могло и не привлечь всеобщего внимания.

Я – убийца. Моя жена – нет.

Отпустите ее, иначе будут еще трупы.

Стоящий на улице перед офисом ФБР мужчина в жеваной рубашке, измятых брюках и таком же пиджаке прикрыл глаза рукой от утреннего солнца и уставился на нас, когда мы выходили из здания. Если б я не знал, что вчера вечером его одежда выглядела точно так же, то мог бы поклясться, что он в ней спал. Хотя сегодня не спал никто из нас. Гэбриэл Лейк приветственно поднял руку.

– Могу я угостить вас завтраком, ребятки?

* * *

Поесть в настоящей манхэттенской закусочной – одно из величайших удовольствий в жизни. Лейк сказал, что знает одно такое заведение неподалеку. Через два квартала мы подошли к забегаловке старой закалки. У них были кабинки и ламинированные меню, а за грилем стоял человек-гора с пятидневной щетиной, который через слово матерился и изъяснялся на каком-то незнакомом мне языке. Другими словами, все было просто идеально.

Блок заказала жареный сыр с яйцами и чоризо. Я решил попробовать блинчики с беконом, а Лейк потребовал горячей воды с лимоном.

– Я не употребляю кофеин, – объяснил он, после чего принялся детально допрашивать официантку касательно маффина, который собирался заказать. Каково его происхождение? Что там у него внутри? А органические ли эти ингредиенты?

Официанткам в ресторанах не так уж часто приходится заниматься готовкой. Их главная задача – обслуживать людей и улыбаться, чтобы регулярно получать чаевые, а соответственно, оплачивать жилье в нашем далеко не дешевом городе. Лейк вовсе не пытался довести ее до белого каления. Он искренне хотел знать все подробности. Официантку звали Халина. Она наблюдала за пальцами Лейка, которыми он постукивал по столу, когда говорил, подчеркивая ее ответы более сильным и размеренным постукиванием большого пальца, когда ему нравилось то, что он слышит. Кабинки были переполнены, и у дверей толпились клиенты, ожидающие, когда их усадят. Халина выставила бедро, уперлась в него кулаком и принялась притоптывать подошвой туфли по полу. Для нее данное обсуждение уже подошло к концу, даже если Лейк этого еще не понял.

– А мак для обсыпки тут выращен органическим способом? – продолжал свои расспросы Лейк.

– Фигасе! – ответила Халина. – Даже не знаю, что вам и сказать, приятель… У этого маффина точняк нету никакого свидетельства о рождении.

– Халина! – многозначительно окликнул ее детина за грилем. – Ёкарный бабай, давай-ка, блин, повежливей с этими клиентами!

И она отправилась выполнять наш заказ.

– Я вроде начинаю понимать, почему вам пришлось оставить карьеру федерального агента, – заметил я.

– Простите, – отозвался Лейк, – но в последнее время я стараюсь быть вдумчивей с тем, что закладываю в свой организм. Только и всего. Это не какой-то там пунктик.

– Не сказал бы.

– Это не так.

Лейк откинулся на спинку сиденья, опустил взгляд, и на лице у него появилось страдальческое выражение.

– Дилейни тоже так считала, – тихо произнес он.

– Мы не настолько хорошо ее знали, – сказал я. – Теперь я об этом жалею. Она была хорошим человеком.

Лейк кивнул и воздел указательный палец правой руки вверх, как будто собираясь что-то сказать, но тут же положил обе ладони на стол, когда подошла официантка с нашими напитками. Кофе для Блок и для меня, горячей водой с лимоном для Лейка. Тот внимательно осмотрел содержимое чашки, покрутил ломтик лимона чайной ложкой и оставил остывать.

– Я уже давно хотел у вас спросить, – продолжал он, – вы сказали Биллу Сонгу, что представляете интересы Кэрри Миллер?

Блок напряглась.

Я ничего не ответил. Я об этом Лейку не говорил. И знал, что Блок тоже ему не говорила.

– О, у меня есть один человечек в суде… Он держит меня в курсе всех повесток, ходатайств – любых событий по делу Кэрри Миллер. Я слышал, что вчера вечером вы зарегистрировались в этом качестве в судебной канцелярии, – объяснил он.

Так что вскоре этой информации предстояло стать всеобщим достоянием.

– Нет, не говорил, – сказал я. – Подумал, что если я это сделаю, то вход туда мне будет заказан. Любая информация о муже Кэрри Миллер может помочь ее делу. Сонг у нас не спрашивал, а мы ему ничего не сказали. Вчера вечером нас больше заботила Дилейни.

– Я знаю, ничего страшного. Я согласился помочь в этом деле в качестве консультанта. Дилейни хотела меня подключить, и, думаю, Сонга грызла совесть, поэтому он хоть и неохотно, но согласился. Я хотел бы знать, на чем