Лондонский матч - Лен Дейтон

красные лампочки. Свет отражался в развешенных на стенах фотографиях в застекленных рамках. Здесь присутствовали очень известные люди, когда-то жившие в Берлине, блиставшие здесь, а теперь ушедшие навсегда – Эйнштейн и Набоков, Гарбо и Дитрих, Макс Шмелинг и грос-адмирал Дениц.

Я заглянул в комнату для завтраков. Она была пуста. Деревянные стулья были поставлены на столы, чтобы освободить пол для уборки. Графинчики, столовые приборы и высокая стопка белых тарелок были подготовлены на сервировочном столе. Вокруг не было никаких признаков жизни. Не было даже запахов готовящейся пищи, который по ночам всегда заполнял дом.

Я тихонько прошел через салон к лестнице черного хода. Моя комната была наверху, я любил останавливаться в маленькой мансардной комнате, где жил ребенком. Но прежде чем выйти на лестницу, я должен был прошествовать мимо двери комнаты Лизл. Полоска света под дверью свидетельствовала, что она не спит.

– Кто там? – спросила она тревожно. – Кто это?

– Это Бернд, – ответил я.

– Входи, негодный мальчишка. – Ее голос достаточно громок, чтобы разбудить всех в доме.

Она сидела на кровати, и за ее спиной было не менее дюжины подушек. Голова была обернута шарфом, а на столике у кровати стояла бутылка шерри и стакан. Всюду по кровати были разложены газеты, некоторые из них порваны в клочья, другие валялись на полу, разбросанные до самого камина.

Она сняла очки с такой быстротой, что ее сухие темные волосы растрепались.

– Поцелуй-ка меня! – потребовала она.

Я так и сделал, ощутив сильный запах духов и заметив косметику с накладными ресницами. Все это она применяла в исключительных случаях. Канун Рождества – Heilige Abend – с друзьями много для нее значил. Я догадывался, что она не сняла косметику, дожидаясь моего прихода.

– Ну, хорошо провел время? – спросила она со сдержанным гневом.

– Я работал, – ответил я. Мне не хотелось пускаться в разговоры, хотелось завалиться в постель и спать очень долго.

– С кем ты был?

– Я же говорю тебе, я работал. – Мне хотелось смягчить ее гнев. – У тебя был обед с господином Кохом и твоими друзьями? Что ты им приготовила, карпа? Они любят карпа на Рождество. Они часто говорили мне, что это самое вкусное блюдо. Даже во время войны они каким-то образом ухитрялись достать карпа.

– Лотар Кох не смог прийти. У него грипп, а виноторговцы должны были отправиться в свою компанию.

– И ты была совсем одна, – сказал я. Наклонившись, я еще раз ее поцеловал. – Мне так жаль, Лизл.

Она была в свое время очень хорошенькой. Помню, как я еще ребенком чувствовал себя виноватым, потому что думал, что она красивее моей матери.

– Я действительно очень сожалею.

– Но ты должен был прийти.

– Никак нельзя было этого избежать. Я должен был торчать там.

– Где торчать – у Кемпинских или у Штайгенбергеров? Не ври мне, дорогой. Когда Вернер мне звонил, я слышала в трубке музыку и голоса. Поэтому можешь не стараться меня убедить, что ты работал.

Она коротко засмеялась, но в этом смехе не было радости.

Она так и просидела полночи на кровати, разжигая свою злобу.

– Я работал, – повторил я. – Объясню все завтра.

– Здесь нечего объяснять, дорогой. Ты свободный мужчина. Ты не должен проводить канун Рождества со старой уродливой женщиной. Иди и резвись, пока ты молодой. Я не возражаю.

– Не расстраивайся так, Лизл. Вернер звонил из своего дома, а я был на работе.

К этому времени она почувствовала запах ила от моей одежды и надела очки, чтобы получше меня рассмотреть.

– Ты весь в грязи, Бернд. Что ты там делал? Где ты был?

Из ее кабинета послышался бой красивых бронзовых часов. Половина третьего.

– Я уже говорил тебе, Лизл. Я был с полицией на реке Хафель. Мы вытаскивали машину из воды.

– Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты не ездил слишком быстро.

– Это не моя машина, – сказал я.

– Тогда что же ты там делал?

– Работал. Можно я выпью?

– Возьми стакан на столе. У меня только шерри. Виски и бренди заперты в подвале.

– Шерри как раз то, что надо.

– Боже, Бернд, что ты делаешь? Кто же пьет шерри целыми бокалами?

– Но ведь сейчас Рождество, – сказал я.

– Да, Рождество, – повторила она и налила себе еще одну небольшую порцию шерри.

– Был телефонный звонок. Женщина. Сказала, что ее зовут Глория Кент. Сообщила, что все посылают тебе привет. Она не оставила свой телефонный номер, сказала, что ты его знаешь, – фыркнула Лизл.

– Да, я знаю. Это привет от детей.

– Ах, Бернд! Поцелуй меня, дорогой. Почему ты так мучаешь свою тетю Лизл? Я качала тебя на коленях в этой самой комнате, когда ты еще не умел ходить.

– Да, я знаю, но я не мог уйти оттуда, Лизл. Это моя работа.

Она поиграла ресницами, как молодая актриса.

– Когда-нибудь и ты состаришься, дорогой. И тогда поймешь, что это такое.

Глава 6

Рождественское утро. Западный Берлин – как город-призрак. Я вышел на улицу, и меня поразила тишина. На Кудамм совсем не было движения, и, хотя неоновые вывески и огни магазинов светились, на широких тротуарах не было видно ни души. Я думал об этом городе на всем пути до Потсдаммерштрассе.

Потсдаммерштрассе – это главная улица района Шонеберг, широкая и прямая. Она называется в начале Хауптштрассе и идет на север к Тиргартену. Здесь вы можете найти все, что хотите, и еще больше вещей, встречи с которыми желали бы избежать. Здесь чудные магазины, маленькие кафе с восточной кухней и шикарные дома – постройки девятнадцатого века, которые считаются национальным достоянием. Здесь стоит дворец в стиле необарокко – так называемый Народный суд – Volksgerichtsof, где гитлеровские судьи выносили смертные приговоры по две тысячи в год. Многие люди были казнены только за то, что рассказывали невинные антинацистские анекдоты.

Теперь в залах Народного суда было пусто и раздавалось громкое эхо. Там размещались службы четырех держав-союзниц, которые контролировали авиационное сообщение между Берлином и Западной Германией. А за Народным судом начиналась улица, где жил Ланге. Из его квартиры на верхнем этаже открывался вид на соседние улицы. «Ланге» это не фамилия и не имя. Так этого американца прозвали за большой рост, «ланге» по-немецки означает длинный. Его настоящее имя было Джон Коби. Его отец был литовцем, и он решил, что фамилия Кобилунас слишком длинна для будущего американца, которому предстоит завоевать рынок в Бостоне.

Дверь с улицы вела на мрачную лестницу. Окна на каждой лестничной площадке были заколочены досками. Было темно,