Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

предлагает достойного жилья. Однако я напомнила себе, что так не будет продолжаться вечно. Давиду исполнился двадцать один год, и он уже зарекомендовал себя как художник и скульптор. Однажды, как и положено, он начнёт самостоятельную жизнь. Нефрет непременно выйдет замуж; меня лишь удивляло, что она до сих пор не приняла предложение кого-либо из многочисленных женихов, которые постоянно её осаждали. Рамзес… Нормальному человеку невозможно предсказать, что сделает Рамзес. Я была почти уверена, что мне это не понравится, но, по крайней мере, в конце концов он уйдёт и займётся этим в другом месте. Такая перспектива должна была радовать. Снова остаться наедине с Эмерсоном, без этих милых, но отвлекающих молодых людей, когда-то было моей самой заветной мечтой. И, конечно, осталось ею по сей день…

После полезного разговора с месье Бэлером[81] об организации званого ужина, я удалилась на террасу, чтобы дождаться Эмерсона и Нефрет, которые должны были присоединиться ко мне за чаем. Солнце сияло с безоблачного неба, освещая яркие тарбуши[82] и расшитые золотом жилеты драгоманов[83], собравшихся у ступеней отеля; лёгкий ветерок доносил до моих благодарных ноздрей аромат роз и жасмина с тележек продавцов цветов. Даже стук колёс и крики извозчиков, рёв ослов и мычание верблюдов ласкали мой слух, ибо это были звуки Египта, освящённые чувством родственной привязанности. Эмерсон сказал, что собирается во Французский институт[84]. Нефрет сказала, что собирается пройтись по магазинам. С собой она захватила Фатиму из уважения к тому, что с удовольствием называла моими старомодными принципами. Мальчики куда-то уехали; они больше не отчитывались передо мной в своих действиях, но у меня не было оснований полагать, что они поступают как-то неподобающе. Почему же тогда смутные предчувствия тревожили разум, которому полагалось быть спокойным?

Предчувствия эти отнюдь не были вызваны моим давним противником и (как он утверждал) поклонником, Гением Преступлений. Эмерсон привык предполагать, что за каждым угрожающим инцидентом или таинственным событием стоит Сети. Тот факт, что он часто ошибался, не ослаблял его подозрений, и я знала (хотя он и пытался скрыть это от меня), что он рыскал по сукам[85] и кофейням в поисках доказательств того, что Сети последовал за нами в Египет.

У меня имелись свои причины быть уверенной, что это не так, и эта уверенность, если говорить совсем откровенно, являлась одной из причин моего недовольства. Впервые за много лет не предвиделось никаких интересных событий, даже писем с угрозами от неизвестных злодеев! Я и не подозревала, насколько привыкла к подобным вещам. Надо признать, наши приключения часто оказывались приятнее в ретроспективе, чем в реальности, но если выбирать между опасностью и скукой, я всегда выберу первое. Однако реальность оказалась чертовски удручающей, особенно учитывая, что наши раскопки не обещали ничего интересного.

Я взглянула на часы. Нефрет не опоздала – ведь мы не оговаривали время – но уже должна была вернуться. Я решила отправиться на её поиски.

Когда я постучала в её дверь, ответа не получила, и решила, что она ещё не вернулась. Но когда я уже собиралась уйти, дверь приоткрылась на несколько дюймов, и показалось лицо Нефрет. Она выглядела слегка взволнованной.

– О, это ты, тётя Амелия. Вы готовы пить чай?

– Да, и уже четверть часа, – ответила я, встав на цыпочки и пытаясь заглянуть в комнату, откуда доносились какие-то шорохи. – В комнате кто-то есть? Фатима?

– Э-э… нет. – Нефрет попыталась перещеголять меня взглядом, но, конечно же, не преуспела. С лёгкой улыбкой она отступила назад и открыла дверь. – Там всего лишь Рамзес и Давид.

– Не понимаю, к чему такая ненужная таинственность, – пожала я плечами. – Добрый день, ребята. Составите нам компанию за чаем?

Они стояли, но кто-то из них, по-видимому, раньше улёгся на кровать, поскольку покрывало было смято. Я, однако, воздержалась от комментариев, поскольку мальчики были одеты, как положено, за исключением галстука, который отсутствовал у Рамзеса как на шее, так и на других видимых частях тела.

– Добрый день, матушка, – ответил Рамзес. – Да, мы собираемся выпить с вами чаю, если вы не против.

– Конечно. Где твой галстук? Найди его и надень, прежде чем спустишься вниз.

– Да, матушка.

– Тогда встретимся на террасе.

– Да, матушка.

– Через полчаса.

– Да, матушка.

Из рукописи H:

Нефрет закрыла дверь, подождала тридцать секунд, а затем снова приоткрыла её ровно настолько, чтобы можно было выглянуть.

– Она ушла.

– Ты думала, она будет подслушивать у двери? – спросил Давид.

Никто из них не потрудился ответить. Рамзес осторожно откинул смятое покрывало и с облегчением вздохнул.

– Повреждений нет, – доложил он. – Но мы не можем действовать прежним образом.

– И не будем, – согласилась Нефрет. – Но нам требовалось детально всё рассмотреть, а на дахабии мы не могли рисковать. У нас слишком тесно, и Фатима постоянно заглядывала ко мне, чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь. Ты поступил очень умно, уговорив тётю Амелию забронировать номера в отеле.

– Она думает, что это её собственная идея, – бросил Рамзес.

Давид спроектировал и соорудил контейнер, представлявший для обозрения по одной двенадцатидюймовой панели за раз, с отсеками по обоим концам для хранения развёрнутых и вновь скрученных секций. На панели, открытой в настоящий момент, был изображён тот же сюжет, что и на папирусе в музее – «взвешивание души» – но эта картина была гораздо точнее и изящнее. Стройное тело испытуемой просвечивало сквозь одеяние из прозрачного белого льна. Перед ней стояли весы: на одной чаше лежало её сердце – вместилище понимания и совести, а на другой – перо Маат, олицетворяющее истину, справедливость и порядок. Участь, следовавшая за обвинительным приговором, была поистине ужасна: быть пожранной Амнет, Пожирательницей Душ, чудовищем с головой крокодила, телом льва и задними частями гиппопотама.

– Конечно, этого не произошло, – продолжил Рамзес. – Сам папирус гарантировал успешный исход, не только подтверждая его, но и…

– Я не хочу слушать лекцию о египетской религии, – перебила Нефрет. – Похож на папирус царицы, но гораздо длиннее, а работа ещё более тонкая.

– Он на двести лет старше, – сказал Давид. – Девятнадцатая династия. Папирусы этого периода светлее и менее хрупкие, чем более поздние образцы. Не думаю, что мы его повредили, но Рамзес