Искатель, 2007 № 08 - Журнал «Искатель»

— Ну! Ну! Я! Пока тихо… Конечно. Конечно… Нет, та, которая у кладбища… Да… Да… Да, слева… Так получилось… Я говорю: так получилось… Да, да, все равно нужна дозаправка… Конечно… Другой… Какая разница? Другой — и всё!.. Назовешь мое имя, посадишь своего — и до свидания… Нет… Нет… Нет, он с вами не поедет… Нет… Ищите… Я говорю: ищите, до двух время есть… Не надо, вот это не надо. Всё будет без ля-ля… И тебе…

Ля-ля с облегчением положил трубку. В этот момент он напоминал пассажира, только что вскочившего в уходивший поезд.

— Теперь твое дело, Колесо. Оно не так уж плохо. Я думаю, можно будет поторговаться. Правда, Барин не переваривает всякие ля-ля. Но ты упрись, выгода нынче на твоей стороне. Бархат в розыске, цена на него упала. За это и держись. Понял?

Я смотрел и слушал, как прилежный ученик.

Ля-ля начертал на листочке несколько слов, поднялся, приблизился ко мне почти вплотную:

— Я тебе ничего не говорил. Никуда не посылал. Не называл имен и адресов. — И показал листочек с аккуратными круглыми буковками.

Это был адрес. Я успел его прочитать, устало подумать: «Господи, гнать машину на другой конец города!» — и листочек исчез, скомкавшись в ладони Ля-ля.

На ногах всегда незаметней, чем в машине. И я оставил «Жигули» в трех кварталах от объекта своей новой любви — на небольшой, тускло освещенной площади. Сюда выходили магазин, столовая и отделение связи. Окна светились изнутри бледным неоном и навевали мысли о бренности всего земного. Это место мне не нравилось, но выбирать не приходилось, и я доверил ему свою бронетехнику.

По мере удаления от площади фонарей становилось меньше. И делались они всё менее яркими, словно я двигался по тропе угасающей жизни. Последние тридцать метров пришлось идти в полнейшей темноте, полагаясь больше на удачу, чем на глаза.

Перед высоким дощатым забором я остановился. Широкие темно-зеленые ворота. Врезанная калиточка. По самому верху тянется хрупкая нитка колючей проволоки. Истощенная лампочка вполнакала освещает название улочки и номер дома. Они соответствуют тому, что написал мне Ля-ля. Если он сказал правду, значит, я у цели.

Не раздумывая, бью кулаком по воротам. Ворота дребезжат и качаются. Из-за забора до меня доносятся мужские голоса, калитка приходит в движение и распахивается.

В проеме — низкого роста коротконогий мужчина с большой головой и длинными руками. Последний раз я такого видел в цирке. Там подобный малый бегал по арене, кривлялся и падал, вызывая смех. А здесь он смотрит на меня черными глазами, неподвижный, как степная гадюка. Лишь его тонкие пальцы неустанно перебирают игральные карты.

— Заходи! — он произносит слова врастяжку, отчего получается «Зэхэди!».

Я, пригнувшись, протискиваюсь в калитку. Все еще с опаской поглядываю на низкорослого. А он, спрятав колоду в ладони, почти бесшумно пускает длинную задвижку в стальные скобы и набрасывает крючок.

Я жду, я не спешу выпускать его из поля зрения. Он поднимает голову, снова его пальцы ласкают карты, и он глазами указывает на что-то за моей спиной.

Я оборачиваюсь, но единственное, что я вижу, — чье-то плечо и чей-то кулак величиной с гирю, стремительно скользящий в мою сторону.

Удар оказался незлобным. Видимо, били так, для порядка. Но мне и этого было достаточно. Я отлетаю, хряпаюсь спиной о ворота и, на какое-то время отключившись, сползаю на землю.

«Дружбы нет — есть произведение постоянно изменяющихся величин: осторожности и обоюдной хитрости; и если имеешь в запасе нежные слова или пистолет с полной обоймой, то конечный результат не будет равен нулю».

3-я Теорема Колесовского

— Кебан! — слышу чей-то недовольный голос.

Отчетливо помню, что я — не Кебан. Но голос приводит меня в чувство, и я открываю глаза.

На круглом высоком столбе тусклый-тусклый фонарь, исходящий желтизной.

— Кебан! — повторяет все тот же резкий голос, и я опускаю голову на грудь.

Широкая спина в тельняшке, бычья шея, короткие тяжелые руки и толстые ноги в тесных джинсах заслоняют от меня весь мир.

Но я вижу деревянное крыльцо. Там появляется похожий на мясника человек с красным лицом, в черных брюках и черном кожаном фартуке. Судя по всему, он и есть Кебан.

— Тут приперся тип, который вынюхивал у Ля-ля, — говорит обладатель недовольного голоса. — Куда его?

— Туда его! — лениво отзывается Кебан. Он держит в руках ломоть хлеба с жирным куском жареной свинины. Ее запах доносится до меня под ворота, и я, как дворняга, раздвигаю ноздри. Он откусывает, он жуёт и наслаждается, и ему ничем не хочется заниматься. — Сунь его к Гришке. Барин приедет — разберется.

Широкая спина разворачивается, и ко мне плывет пухлое, с мешками под глазами лицо.

— Вставай, сопля. Ночевать будешь в другом месте.

Я поднимаюсь так медленно, как только возможно. Болит спина и левая часть лица. В голове гудит. Но здесь, под воротами, мне было уютно и тепло.

Бывший «вэдэвэ» в тельняшке — я имею честь наблюдать синюю наколку на его предплечье — добродушно толкает меня жестким кулаком в живот и довольно улыбается:

— Я тебя вполсилы, а ты и того… что ж ты слабенький такой? Надо заниматься физической культурой, не пить водку… — А сам он, по-моему, только и питается водкой, баночным пивом и сигаретами с дерьмовым запахом. — …И не спать с девочками. Понял?

Я еще раз оглядываю его с ног до головы. Сейчас мне его не завалить. Поэтому киваю: дескать, понял, спасибо за науку.

— Шпиля! — зовет мой научный руководитель своим вечно недовольным голосом. — Ты слышал Кебана? Этого малокровного — туда! — И он кивает в темный угол двора, где еле различимы очертания входа в погреб.

— Энтэрэсно, Сэржэнт! — Длиннорукий Шпиля от возмущения наклоняется, и его пальцы перестают перебирать карты. — Пэчэму я?

— Пэтэму, чтэ у мэнэ дама! — Сержант передразнивает Шпилю, сгибается в пояснице, хлопает себя по коленям и, подражая обезьяне, скачет к деревянному крыльцу.

А на крыльце уже стоит крупная брюнетка с недотравленными перекисью волосами. Она громко смеется вместе с Сержантом, показывая белые зубы. Глядя на эту барышню, я подумал, что ей бы тоже очень пошло тыкать Гришаню носом в обои.

Шпиля плюет длинной вязкой слюной.

— Иди-иди, макака, — командует Сержант. — И не бойся этого туберкулезника. Я буду отсюда за ним следить.

Шпиля вытягивает из кармана ключи. Словно ища во мне какую-то заразу, с брезгливостью осматривает мою персону.

Отхаркивается и снова плюет. Слюна попадает мне на туфли, повисает на правой брючине.

Поворачиваю голову