Эдди Флинн - Стив Кавана

– Да-да, я поняла, миз Салливан, – отозвалась судья Пайк. – Мистер Флинн, соблаговолите соблюдать приличия.

– Прошу прощения, ваша честь, но дозволено ли мне спросить, не доводилось ли и вашей чести практиковать в половой жизни нечто экстравагантное?

Все, теперь я реально спустил на себя всех собак. Теперь можно не только растерять все завоеванные у присяжных очки, но и угодить за решетку за неуважение к суду.

Судья Пайк сдвинула очки на самый кончик своего подправленного пластическими хирургами носа и глянула на меня поверх оправы – так серийный убийца-маньяк в кино смотрит на жертву поверх капота своего мощного «Шевроле», перед тем как ее переехать.

– Мистер Флинн, даю вам ровно десять секунд, после чего выброшу вас отсюда к чертовой матери!

Я вдруг ощутил на спине два коротких толчка вибрации. Артурас поставил устройство на боевой взвод. Сразу вспомнилось, как он недавно объяснял про пульт: две кнопки, одна взводить, другая взрывать. Понял, что бомба ожила и готова в любой момент разнести меня на куски.

Глава 14

Артурас смотрел на меня так, будто я только что поднес к горлу его матери острый нож. Я понял, что нажатие на первую кнопку было предупреждением – если меня заберут на отсидку, Артурас сразу же приведет взрывное устройство в действие.

Судья Пайк с пылающими щеками грозно приподнялась над креслом, словно скопившихся в ней паров гнева и впрямь хватало для того, что левитировать над столом.

– Ваша честь, уважаемые члены жюри, прошу вас открыть скоросшиватель «Б» на седьмой странице, – поспешно сказал я.

Никогда не видел, чтобы дело листали с такой лихорадочной быстротой. Судья Пайк открыла подшивку на нужной странице и опять нацелилась на меня разъяренным взглядом. Вид у присяжных был озадаченный.

Я подошел к пюпитру, дабы наглядно пояснить свою мысль.

– Ваша честь, первая буква, которую я тут добавил, – это заглавная «Г» из вашей подписи на реестре подшитых документов, страница семь. Габриэла Пайк. Все верно?

– Да, – отозвалась она – все еще сердито, но уже слегка заинтригованно.

– Доктор Голдштейн, согласно вашему заключению, оспариваемую записку написала судья.

– Нет!

Вытащив из кармана брюк желтенькую бумажку с клейким слоем, я направился к присяжным и вручил ее прилично одетому латиносу.

– Эту записку вручила мне сегодня обвинитель. Передайте ее, пожалуйста, своим коллегам.

«Твоему клиенту каюк. Я отзываю его залог в 17.00».

– Последняя буква в слове «залог», написанном, как и все остальное, заглавными буквами, на самом-то деле та самая, которую я добавил на доску следующей. Вот она. Тот же самый метод начертания, который использовал автор оспариваемой записки. Все верно, доктор?

– Я уже сказал, что они похожи.

– Так кем, во вашему экспертному мнению, была написана та смертоносная записка – обвиняемым, судьей или обвинителем?

– Нет. Вы все перекручиваете.

– Давайте разрешим жюри присяжных взглянуть на записку. Пусть они сами решают.

Половинка купюры пошла по рукам. Все присяжные до единого внимательно ее рассмотрели. Переводили взгляды с увеличенной «Г» из слова «залог» на Мириам и обратно. Вид у той был, как у сопливого малыша, которого застукали с рукой, запущенной в сахарницу. Она даже схватилась за голову. «Довыёживалась» – это, наверное, самое мягкое из определений, которые в тот момент приходили в голову присяжным.

– Давайте все-таки все проясним, доктор. Некоторые графологи утверждают, что люди, которые добавляют загибающиеся хвостики к букве «Г», склонны к сексуальным отклонениям, но не все графологи разделяют такое мнение, верно?

– Верно.

– Доктор, верно ли также, что элементы букв алфавита мы строим в соответствии с тем, как нас в свое время их научили писать – дома или в школе?

– Это важный фактор, но далеко не единственный. У многих людей почерк с возрастом меняется, хотя и не коренным образом – я это вполне допускаю.

– А как же монашки, которые учили меня письму в католической школе? Когда они добавляли к букве «Г» хвостики, чтобы я писал точно так же, у них что, тоже в голове были сексуальные отклонения? Или нет?

Те члены жюри, что с крестиками на шее, резко выпрямились на стульях.

– Нет. Вряд ли.

– И это не значит, что у судьи или обвинителя тоже есть склонность к отклонениям, – как и у того, кто написал имя на этой рублевой купюре? Больше похоже на то, что их просто научили писать именно так и что множество абсолютно нормальных людей пишет эту букву абсолютно тем же самым образом, верно?

– Вы правы.

– Это довольно распространенный способ написания данной буквы?

– Да.

– Сейчас в суде порядка двухсот человек. Сколько из них пишет эту букву алфавита схожим образом? Четверть? Треть?

– Очень многие так пишут, – согласился Голдштейн.

Доктор быстро шел на попятный. Когда он отхлебывал воду из стакана, руки у него ощутимо тряслись. Я заманил его в дебри, в которые он вовсе не жаждал попасть, и теперь все помыслы Голдштейна были только о том, как бы выбраться оттуда подобру-поздорову.

Присяжные закончили изучение записки Мириам, и пристав передал ее судье. Судя по виду судьи Пайк, на Мириам она разозлилась еще больше, чем на меня, если такое вообще возможно. С Голдштейном я практически закончил – в гроб уложил, крышкой накрыл, осталось только заколотить.

– Теперь вы говорите, что это невозможно, – но все же в двухтысячном году написали труд под заглавием «Методы распознания потенциальных правонарушителей на сексуальной почве по их почерку». В данной статье вы утверждаете, будто способны определить насильников, педофилов и прочих всяких извращенцев всего-то по их налоговым декларациям. Это ведь вы писали, не так ли?

Я помахал перед присяжными распечаткой.

Голдштейн тупо таращился прямо перед собой. Челюсть и губы у него беззвучно шевелились, после чего он едва заметно кивнул.

– Воспринимаю это как «да». Таким образом, доктор, учитывая только что данные вами под присягой показания о том, что определить сексуальное поведение по почерку невозможно, а также тот факт, что в двухтысячном году вы лично опубликовали статью, в которой утверждаете, будто способны определить не только потенциальных сексуальных преступников, но также их тип…

Я якобы перевел дух. Вообще-то, это был еще не сам вопрос – пауза понадобилась, чтобы посмотреть на присяжных так, будто я жду от них продолжения своей речи.

– Вопрос, на который присяжные наверняка хотят получить ответ, таков: доктор, вы лгали в своей публикации двухтысячного года – или лжете сейчас? Когда вы соврали?

Вопрос, на который нет ответа, – самый лучший из вопросов. Не важно, что док там скажет, все равно никто не поверит ни слову. Он просто повесил голову. Две чернокожие тетки в