Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Монах. Раскройте глубже, Стэн.

С. К. Глубже? Куда уж глубже?

Монах. Это был тот момент, когда вы решили, что на свете не существует морали?

С. К. Да, именно. Хотя потом не изменил мнения. Если бы хотел стать моралистом, вступил бы в какую-нибудь богоугодную шарашку. Только зачем?

Монах. Я думаю, существовало что-то еще?

С. К. Что еще?

Монах. Вроде привкуса тошноты. Было такое?

С. К. Тошноты? Как после секса с плохой партнершей?

Монах. Больше похоже на ощущение отчаяния, только в животе.

С. К. (с удивлением). Да, помню такое. Как вы догадались? Я постоянно испытывал тошноту, пока жил в маленьком городке в Канзасе. Оно исчезло, когда я попал в Лос-Анджелес.

Монах. Что это было — ваша тошнота?

С. К. Все с ней знакомы. Мы называли это чувство хандрой захолустья, но это больше, чем просто хандра.

Монах. Чего-то не хватало внутри?

С. К. (кивая). Да. Вакуум на Главной улице, насколько хватало глаз.

Я понял, что недооценил способности монаха обращаться с электроникой. Он так отредактировал интервью, что оно представляло собой две части. И теперь мы перешли ко второй. Ковловский преобразился — потел, чрезвычайно нервничал. Лицо подергивалось дюжиной судорог. Человек производил впечатление страдающего хроническим страхом.

Монах. Все в порядке? Вы со мной?

С. К. Нет, я не с вами. Я разбился на тысячу осколков. Вы совершенно затрахали мне мозги.

Монах. Чем это я вам их затрахал?

С. К. Моим преступлением, будь оно неладно. Но каким образом, черт побери, вам удалось выяснить? Как?

Монах. А вам обязательно знать?

С. К. Да, я хочу.

Монах. Уверены?

С. К. Да пошел ты…

Долгая пауза.

Монах. Она была моей сестрой и, незадолго до того как умерла, послала мне по электронной почте имена и адреса всех главных игроков.

С. К. (в ужасе, не в силах поверить). Нет!

Монах. Вот ее фотография, когда она была в самом расцвете. Здесь ей около двадцати четырех лет.

Протягивает снимок размером с фотокарточку на паспорт. Человек в маске рассматривает его.

Монах. Конечно, тогда ее шея была в лучшем состоянии, чем когда вы ее видели в последний раз.

Ковловский вскрикнул, и изображение потухло.

Волшебным образом камера включилась опять. Невозможно было судить, сколько прошло времени: может, минута, а может, несколько часов, — но получилась эмоционально логическая стыковка. Ковловский сгорбился на диване, словно смертельно уставший человек. В его по-детски голубых глазах не было покоя. Взгляд метался с одного на другое, а сам он оставался неподвижным.

Монах. Как часто вы с ней работали?

С. К. Это был единственный раз.

Монах. Сколько раз вы участвовали в съемках фильмов, где изображалось реальное убийство?

С. К. Один раз. Я не занимался такими вещами. Даже не представлял, что существует нечто подобное. Меня заставили.

Монах. Кто?

С. К. У вас же есть список. Вы сказали, она прислала вам список всех главных игроков.

Монах. Только имена. Я простой монах. Откуда мне знать, кто скрывается за этими именами.

С. К. На этот вопрос я могу ответить. Большие шишки. Власть. Деньги. Не сами люди, а невидимки, которые за ними стоят.

Монах. Невидимки?

С. К. А кто же еще. Иначе мир не летел бы в тартарары.

Монах. Вы ведь недавно пришли к такому выводу? Я не ошибаюсь?

С. К. Вы с ней настолько похожи, что кажется, один человек.

Монах. Следовательно, вы с ней разговаривали, перед тем как задушили?

С. К. Перестаньте повторять одно и то же. Если вы смотрели кино, то знаете сами.

Монах. Что знаю?

Ковловский облизал пересохшие губы.

С. К. Ей пришлось меня подбадривать. Я все время был на грани срыва. Следовало отснять материал за два часа, но у меня ничего не получалось. Я не мог контролировать желудок — принял столько виагры, что все время пукал. Эрекция получилась, сами видели какая, но я был слишком взволнован и то и дело начинал плакать. Съемку хотели отложить, но она настояла на том, чтобы продолжать. Невероятно.

Монах. Что невероятно?

С. К. Ее воля. Азиатская воля — поразительная вещь.

Монах. Азия здесь ни при чем. Это «третий мир». Двести лет нищеты и деградации способны породить сильных духом людей.

С. К. Она была самой сильной из всех, кого я знал. Не человеком. Вы, наверное, человек, а она — нет.

Монах. Я был человеком до того, как вы ее убили.

С. К. (пронзительный вопль). Я ее не убивал. Она сама себя убила. Неужели вам не ясно?

Пауза.

Монах. Значит, вы сломались, невидимки решили прервать съемку и выйти из игры, но она взяла дело в свои руки. Расскажите об этом подробнее.

С. К. Она сказала им, что мы начнем все сначала, в то же время на следующий день. Не попросила разрешения, а констатировала, что так и будет. Затея разваливалась. У нее одной из всех нас был какой-то план. И они согласились. Сказали: «Отведи его к себе домой, переспи с ним, сделай все, что требуется».

Долгая пауза.

Монах. Так вы провели с ней ночь.

Его голос дышал сочувствием. В это мгновение даже показалось, что монах симпатизирует Ковловскому, и тот в ответ поднял глаза и остановил бегающий взгляд.

С. К. Да, я провел с ней ночь.

Монах. И она сделала нечто такое, чтобы укрепить вашу решимость. Что именно?

С. К. Объяснила, что собой представляет мир, как она его понимала. Я никогда раньше не встречал женщину или мужчину, способных достучаться до меня. Как правило, твердят одно и то же — всякую христианскую муру и все такое прочее. Но то, что говорила она… не знаю, уж, откуда она все это взяла… не было мурой. (Глядя честными глазами в глаза монаху.) Соответствовало. Вы меня понимаете?

Монах. Соответствовало?

С. К. Тому, что случилось со мной. Мать была мне не матерью, а незнакомой женщиной, которая исполняла роль в «мыльной опере», потому что не представляла, как обходиться со мной. Отец, хотя и жил рядом, отцовских чувств не проявлял. Мы говорили о том, о чем обычно говорят люди. Она сказала, что всем на планете заправляют невидимки. Урон, который они нанесли Западу, равнозначен и противоположен тому, что они нанесли Востоку. На Западе высокий уровень жизни, но полное отсутствие сердечности, а в остальном мире сердечность разъедает беднота. Это