Рок - Лазарь Викторович Карелин

Или поле колосистое, родная сторонушка. Какой-то художник Пластов такие картинки малевал. Про свое рисовал, из крестьян был. Спрашивали и загадочных нонешних, когда нельзя ничего понять из нарисованного на полотне. Но яркое что-то, но, говорят, модное что-то. За границей, сказывают, большие деньги за эти полотна платят. Так что ж, пускай и у него на даче, в особнячке новеньком, повисит в прихожей, к примеру. Вот Айвазовского, его морскую волну, набегающую на берег, вот эту волну надо в парадном зале вешать, чтобы все, кто взойдет, узнавали мастера, замирали бы в почтительном страхе перед волной, и страшной, и какой-то милой для души. Умел мастер, умел не напугать, изображая страшности разбушевавшейся стихии.

Юрий, хоть и не знатоком был в живописи, а все же что-то да поглядел еще смолоду, когда захаживал в музеи. Москвичи, какой бы работой не занимались, были приобщены к столичной жизни, вкус в них вырабатывался с детства, угадка всего лишь, но верная. Он, не зная, да знал, что этот художник настоящий, сильный, честный, а вот этот — не очень, не сам по себе, заемный какой-то. Москвич — это навык в отборе, в суждениях, столичный, словом, житель-пониматель.

И вот висит у него на даче полотно Ван Гога. Только глянул на это полотно, как в новую жизнь вшагнул. Так оно и есть, новая жизнь у него началась, едва появилось это полотно.

11

Водитель Дима часто бывал в конторе Ольги Васильевны, подвозил ее туда. Он знал тут, поблизости от Тверской, но в переулочке, все места стоянок. А тут парковались уже и те, кто имел дела на самой Тверской. Тут уже тесно было от иномарок, особенно блескучих и дорогих среди стен еще старомосковских, низкомосковских домишек, до которых пока не добрался вездесущий мэр. Снесут, скоро снесут. А ведь напрасно. Москва и этими домиками себя кажет. Их не станет, взовьются великаны из бетона и стекла, и не станет тут Москвы. Некий город, славный, новый, но не имеющий имени — вот какой тут город возникнет. Такой самый, как и еще где-то, в какой-то заморщине.

Пока тут было старомосковским все, хотя Тверская, и новая и богатая, гудела поблизости, новый обретя машинный голос, вкрадчивый, но сильный. Там шли потоком сильномоторные автомобили, а не недавние, с чихающими моторами малолошадных силенок. Так, стало быть, все хорошо, обновляемся, прибавляем? Все хорошо!

Дима припарковал машину возле «Пончиковой» — одно окошко заведения, сладчайший дух тут внедряющего.

— Пончиков не хотите, Юрий Николаевич? — спросил Дима. — Я всегда нарушаю режим, когда здесь бываю.

— Что за режим? — спросил Юра, выходя, вдыхая. Этот припеченный и в пудре запах был из детства его.

— Но я же в среднем весе, — сказал Дима. — А как поднавалюсь тут на пончики, так в полутяжелый переваливаюсь.

— В детство ты переваливаешься, Дима. Что ж, давай взойдем.

В «Пончиковой» был всего один посетитель, бедно одетый и носатый старик. Он ел пончик, полузакрыв глаза, будто в мечты погрузился, в розовый сон. Ему трудно было и с пончиком управляться, с вязким для его вставных зубов тестом.

Девица за стойкой, миловидная и уже и сама пончиковая, равнодушно взирала на конвульсии старика. Не перспективный был клиент.

И вдруг вошел хозяин жизни, молодой и великолепный, сопровождаемый водителем, тоже славным и уже даже и знакомцем, но все же не властелином.

А этот был властелином жизни. И его — вон там, за стеклом, — машина парканулась. Не просто какая-то, а «мерседес» солиднейший. Да, вот это клиент, вот это надежда. А что, бывали случаи, ее подружка одна, так вот — она работала в аптечном киоске — и выскочила в миг замуж за солиднейшего бизнесмена. Он вошел аспиринчика с витаминчиком прикупить, а прикупил жену. Влюбился до ополоумения. Надежда, надежда вступила в «Пончиковую».

А продавщица была мила, действительно мила. А что, а разве не такие же нынче молодые женщины стали править бал? Все эти внезапные миллионеры разве не на таких вот пончиковых и женаты? И они, пончиковые, уже и законовершительницами стали моды, на презентациях всяких царят, спонсоршами становятся, поддерживая каких-то им полюбившихся певцов, актеров, эстрадников. Его дамы, Ольга и Нинон, а они откуда взялись? Да, кончили юридический факультет. Но и эта, раскрасневшаяся от пончикового агрегата, легко и просто могла кончить какой-нибудь факультет. Могла бы, могла бы. И стала бы разбираться, хоть бы и в полотнах художников, или в камушках драгоценных, а то и в спектаклях, в кинофильмах. Не было отбора, не возник еще отбор. Советская была вседоступность, надежда на случай. А разве это плохо? Нет, не все из недавнего было плохим. Равенство было тогда настоящим, даже сказкой могло обернуться. Теперь вот нагрянул капитализм. Но без отбора, без корней, без дворянства — это вам не капитализм, а самый что ни на есть социализм. А разве это плохо? Для простых-то людей? Вот для этой девахи, которую приодень, и станет королевной? Зря, господа, напрасно вы кичитесь своей демократией. Вчера было подемократичней. Свободы не было, да сказка была.

— Сказочно вкусный пончик, — похвалил Юрий, впиваясь зубами в румяный кругляш. Краем глаза он углядел, как старик измучивался со своим пончиком, криво-косо вставляя его в рот.

— Верно сказали, сказка! — подхватил старик. — А вы не в салон тоже? Смахиваете на богатого ценителя.

— Что за салон? — спросил Юрий, догадавшись, что речь старик ведет о конторе Ольги.

— Там, где покупают задешево, а продают задорого. Послушайте, может, вы у меня купите. Вот это вот полотно. Нет, вы только взгляните. Нет, нет, вы не отворачивайтесь. Вот! Извольте! Вот! — Старик стал лихорадочными движениями разматывать картину, которая была при нем, — закутанный в тряпку сверток.

— Господин хороший, шли бы вы отсюда, — сказала пончиковая красавица и голос у нее был, нет, стал, как у продавщицы в водочном отделе грязного продуктового магазина недавней поры.

— Покажите, покажите, — сказал Юрий, подходя к старику. Не картина ему была важна, его оскорбил голос этой бабеночки круглой, загнал мигом в грусть. И захотелось ему продемонстрировать дурехе этой, что все же случаются чудеса. Возьмет и купит картину у старика. Или просто вручит ему, если картина совсем дрянь, какие-то деньги. На, гляди, румяная и грубоголосая!

Старик размотал картину, благоговея, установил на кругляш стола.

На картине, совсем небольшом полотне, какой-то лесок темнел, мостик горбатился. И еще речка была в ряске навязчиво зеленой. Серостью повеяло от этого полотна. В нем не было солнца, живого цвета, не было удачи взгляда.

Старик подманил к себе Юрия пальцем, шепнул доверительно: