Без выстрела - Анатолий Дмитриевич Клещенко

Странствуя по таежным дорогам и тропам, Семен с Людой разве что изредка перебрасывались словечком. При необходимости. А теперь он испытывал такое чувство, словно вынужден молчать из-за присутствия чужого, постороннего человека. Мало того, этим чужим стал давний, хороший друг Костя!

На минуту бы не задумался Гостинцев, довелись ему сейчас, с места в карьер, сызнова пуститься в такое же путешествие. Куда угодно, пусть на край света. Даже если оно будет заведомо неудачным. Лишь бы опять с Людой! Вдвоем!

Но и Костя покосился с откровенным неодобрением: чего, мол, ты присох здесь? Он так и сказал:

— Лучше бы город посмотрел. Я, понимаешь, только с дороги, в себя еще не пришел.

Какого дьявола, в самом деле, Сенька торчит тут? Еще друг называется! В конце концов, единственно приятное во всей этой истории — знакомство с Людой. Чего, кажется, стоит Семену понять это, не мешать?

Уразумев, что друга на этот раз не выжить, Костя повернулся к девушке. Той, судя по выражению лица, вряд ли хотелось разговаривать, но Моргунов решил попытаться. Конечно, с веселыми разговорчиками не полезет. Известно, о чем надо говорить, когда девушка смотрит меланхолично вдаль, будто вовсе не загораживает дали кирпичная стена дома.

— Как ни печально все получилось, я никогда не забуду этого случая. Не смогу вытравить ни из памяти, ни из сердца… — Костя сделал нарочитую паузу и продолжал, обращаясь уже непосредственно к Люде: — Покорил меня этот край своей красотой, своей первобытной дикой суровостью. Ах, как хороша Ингода, Люда! Мы с Иваном Александровичем жалели, что вас нет с нами, — такое нельзя не посмотреть.

Семен нахохлился, завидуя Костиной велеречивости, а Люда сказала равнодушно:

— Неправда, Иван Александрович знает, что я бывала на Ингоде.

Смешавшийся только на одно мгновение, Костя и не подумал оправдываться.

— Жалел я, конечно. Но у нас с ним как-то повелось говорить «мы». А я все время думал о вас потому, что вы удивительно подходите к этим местам. В вас есть что-то родственное…

— Суровой дикости? — без улыбки процитировала Люда недавние слова Моргунова, возможно и ненароком переставив их. — Вы очень любезны. Спасибо.

Семен чуть было не фыркнул, а Костя не нашел ничего лучшего, как только обиженно развести руками.

— При желании все что угодно можно истолковать иначе.

— Вот и давайте помолчим, — сказала девушка.

Теперь у Кости Моргунова вдруг появилось желание погулять по городу. Ковырнув носком полуботинка песок и проделав ногой несколько манипуляций, будто оценивал состояние обуви, он спросил приятеля:

— А может, действительно, пройдемся? А, Семен? Чтобы не мешать, знаешь…

— Семен как раз не мешает, — прозвучала новая реплика Люды, окончательно испортив Костино настроение. Иронически усмехаясь, студент поднялся, глянул на друга.

— Пожалуй, скоро Иван Александрович вернется, — неуверенно, не то утверждая, не то спрашивая, произнес тот: первый раз в жизни Семен Гостинцев отказывался поддержать товарища!

Косте только и оставалось, что вторично ядовито усмехнуться.

— Что ж, дело твое…

Дернув плечами, он зашагал по скверу, негодуя на вероломство Семена. Из-за девушки изменить мужской дружбе, проверенной годами? Хорош Сеня Гостинцев, ничего не скажешь! Отличился. Другой поднялся бы демонстративно, давая понять, что тоже презирает задирающих нос девчонок; что он — за мужскую солидарность в таких случаях. Какими глазами посмотрит теперь на него Семен? А?..

Пройдя до конца аллейку, Костя очутился на какой-то очень немноголюдной улочке. Посмотрел в обе стороны ее: куда идти? И, прислонясь к ограде, закурил.

Собственно говоря, идти никуда не хотелось. Да и некогда было разгуливать — вот-вот мог подойти Пряхин. В этом Семен прав. Но во всем остальном!.. Гм, а что это за остальное?

И вдруг Косте Моргунову сделалось стыдно. Перед той самой мужской дружбой, в измене которой он мысленно упрекал Гостинцева. Перед самим собой.

Его, Моргунова, опять сбили с ног неожиданным ударом. Но почему Сенька Гостинцев должен тоже лежать на ринге, пока судья считает секунды? Из мужской солидарности? Глупо. Лезть в драку, заступаясь за друга? Это еще более глупо и даже унизительно для Кости. Так чего ему надобно от Сеньки?

«Виновата во всем Люда», — подумал он, а через мгновение решил, что и она не виновата ни в чем. Человек волен в своих симпатиях. Виноват только сам Костя — в том, что девушка всерьез нравится, а он… Ну, да, с самого начала знакомства повел себя по-идиотски, прямо надо сказать. В общем по заслугам получил еще одну оплеуху. Так и надо.

Бросив окурок в урну, Костя опять посмотрел в оба конца улицы. Конечно, это не была улица в Москве или даже во Владивостоке. Деревья чувствовали себя не квартирантами, а хозяевами. Казалось, это они разрешили домам соседствовать с ними и благосклонно взирают на них сверху вниз.

Косте вспомнилась фигурка Люды под таким же развесистым деревом в сквере; он вздохнул:

— Подумаешь, Москва…

Он боялся, что в многолюдной, многооконной столице навсегда потеряет в толпе девушку, тогда как здесь мог бы еще попытаться…

Мысль осталась незаконченной, — в конце улицы показался Иван Александрович Пряхин. Горный инспектор спешил, — видимо, был взволнован. Даже забыл извиниться, задев локтем встречного гражданина с толстым портфелем. Даже не заметил стоявшего у ограды Костю.

— Иван Александрович! — окликнул его тот.

Пряхин вскинул голову, как человек, пробуждающийся от дремоты. Спросил:

— А остальные?

— Ждут на старом месте.

Молча кивнув, горный инспектор только прибавил шагу. Костя последовал за ним. Мельком взглянув на часы, удивился: Иван Александрович отсутствовал почти три часа. Как это могло быть?..

— Узнали что-нибудь? — не утерпел он.

Пряхин пожевал губами, потом буркнул:

— Узнал.

Семен поднялся им навстречу, Люда только сплела на коленях пальцы, хрустнув суставами, и устремила на Пряхина полный напряженного ожидания взгляд.

Иван Александрович остановился напротив нее, качнулся, преодолевая инерцию, и сказал гневно:

— Вот так… Отличился твой батька, Степан Раменков. Отчебучил.

Глава третья

Прииск только рождался. Глубоким бурением определялись запасы, уточнялись контуры рудного тела. И все-таки на Площадке работало больше семидесяти человек. Люди