Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

В дальней комнате, куда заглянула Олимпиада, пахло болезнью: кислый запах пота, горечь лекарств, запашок немытого тела, грязных простыней и спитого чая. Окна были закрыты плотно, стекла давно не мыты, так что заросли пылью и паутиной. Из-за этого свет почти не проникал в комнату, и приходилось напрягать глаза, чтобы разглядеть узкую постель у стены, где лежал кто-то, тонкий и бледный, обложенный серыми подушками. На столе высилась целая батарея бутылей и склянок. На табурете возле кровати стояла миска, над которой кружились, противно жужжа, мухи.

– Сусанна Прохоровна, – вновь позвала Олимпиада.

– Ты ли, Липка? – отозвалась слабо лежащая на постели. Голос Олимпиада узнала с трудом. – Давно не виделись. Подойди. Сядь куда-нибудь.

Олимпиада оглянулась, отмечая не только страшное запустение, но и странное нежелание жить. Тошно здесь было.

– Окно надо открыть…

– Не трудись, – тихо сказала Сусанна. – Недолго уж мне… Жить не хочу.

– Что с тобой? – Олимпиада подошла к постели, огляделась, но сесть было некуда. Можно было, конечно, убрать с табуретки миску с засохшей едой (и сколько стоит тут эта каша?), но Олимпиада побрезговала чего-либо касаться. – Что случилось, Сусанна?

– Ты, я слышала, овдовела? Соболезную.

– Не нужно, – покачала головой Олимпиада. – Мы со Штерном плохо жили, думаю, это всем известно.

Сусанна в ответ то ли рассмеялась, то ли раскашлялась. Потом, переведя дух, проговорила:

– Вот и я овдовела, так и не венчавшись.

Тонкая, сухонькая рука указала на стену, увешенную картинками и фотокарточками. Олимпиада склонилась к ним, пытаясь разглядеть хоть что-то в тусклом свете, но карточки также были покрыты слоем паутины и пыли, словно в доме не убирались много недель, а то и месяцев.

– Могу я помочь тебе чем-то, Сусанна? – спросила Олимпиада. – Давай приберусь, обед приготовлю…

– Не нужно, вдовица Штерн, – Сусанна вдруг захихикала мелко и мерзко. – Иди своей дорогой, не тревожь почтенный люд.

– Сусанна!

– Вон пошла! – рявкнула больная неожиданно громко, так что, кажется, стены задрожали и пыль вся поднялась в воздух. Олимпиада отступила назад шаг, другой, а пыль метнулась ей в лицо, заставляя кашлять, забила нос, запорошила глаза.

Закрыв лицо руками, Олимпиада поспешила выйти, в коридоре перешла на бег. Под ногами треснула половица, и левая нога угодила в дыру по самую щиколотку, да там и застряла. Острые зубья впились в кожу, сдавили сухожилья. Олимпиада дернулась несколько раз и наконец сумела высвободиться, оставив сапожок в дыре. Стоило ей выбраться из дома, как дверь за ней захлопнулась. Обернувшись, Олимпиада дернула ее пару раз, но открыть не сумела.

Олимпиада сняла и второй сапожок, да так и пошла, босая, по теплой, нагретой солнцем мостовой. В старой торговой части, давно уже превратившейся в жилую, улицы были вымощены досками, а в центре под ногами оказался горячий булыжник. Идти стало труднее, песок то и дело царапал пятки, а один раз Олимпиада едва не наступила на битое стекло.

До дома было гораздо ближе, тем не менее она упрямо дошла до полицейского управления и с немалым достоинством сказала, что хотела бы видеть господина Лихо. Дежурный оглядел ее удивленно с головы, должно быть, запыленной, до босых ног, после чего проводил к кабинету.

– Его превосходительство просили не беспокоить, но…

– Это срочно, – кивнула Олимпиада.

Дежурный постучал, после чего приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.

– Ваше превосходительство, к вам госпожа Штерн. Да, слушаюсь. Проходите, Олимпиада Потаповна.

Олимпиада шагнула в кабинет, словно по контрасту с комнатушкой Сусанны Лиснецкой – просторный, светлый и чистый. Лихо, с чашкой в руках, прохаживался возле окна, то и дело делая глоток и морщась. Остановившись на минуту, он посмотрел на Олимпиаду с легким удивлением и махнул в сторону кресла.

– Присаживайтесь, Олимпиада Потаповна. У вас паутина в волосах.

Олимпиада провела рукой, собрала той паутины целый пук и брезгливо отбросила в сторону. Сквозняк подхватил легкие нити и унес в окно. Лихо оглядел ее еще внимательнее, поставил чашку на стол и выглянул в приемную.

– Петров, раздобудьте Олимпиаде Потаповне пару туфель, и побыстрее. Что это вы в таком виде?

Олимпиада постаралась как можно спокойнее, без лишних эмоций и ненужных деталей пересказать свой визит к Сусанне Лиснецкой, и все равно рассказ оброс и темнотой, и паутиной, и мухами над кашей, о чем Лихо и знать-то не нужно. И пол хватал Олимпиаду зубами, а дом чуть ли не скалился. Прав был Штерн, слишком уж богатое у нее воображение, даже для ведьмы. Лихо выслушал ее, не перебивая, присев на подоконник. Кивнул.

– Любопытное дело, Олимпиада Потаповна, очень любопытное. Вы что же, и в самом деле это видели?

– Своими глазами, – кивнула Олимпиада, в глубине души уже ни в чем не уверенная. Тоном своим Лихо сказал: «сколько ж вам глупостей примерещилось, дурища неразумная».

– Очень любопытное.

Лихо вышел стремительно, вернулся спустя пару минут, и не один: следом шел встревоженный Мишка, неся пару туфель, таких нахально-алых, почти рубиновых. «Вот же знатные черевички, – фыркнула про себя Олимпиада. – Такие, должно быть, царица носит». Туфли ей, впрочем, оказались впору, а что к светлому девическому платью не подходят, жаловаться Олимпиада не стала. Ей это платье само по себе не подходит.

– Вот что, Олимпиада Потаповна, съездим-ка мы с вами в тот дом, навестим Сусанну Прохоровну, и брат ваш с нами. Съездим, Михайло Потапович?

– Нестор Нимович, – Мишка посмотрел сперва на Олимпиаду, потом на своего начальника, одинаково растерянно. – Это ж… А что со Сторожком-то?

– Как Шуликун ответит, так и решим, – кивнул Лихо. – Давайте, Михайло Потапович, с упырем нашим разберемся, пока он еще кого не заел. А потом вы отправитесь проводить дознание в доме генерала Иванова. Сдается мне, генеральша у нас – птица-еретица. Идемте.

Если кого-то из горожан и удивляло, что Олимпиада Штерн разъезжает в коляске вместе с начальником сыска, то они помалкивали. Ее вообще старались не замечать, а Василия Штерна точно из памяти вытравили. А может, и в самом деле вытравили. К чему помнить им убийцу-ведьмака?

Дом Лиснецкой при приближении полицейских с Олимпиадой, кажется, еще больше нахмурился, сжался, весь готовый дать отпор. Жутко стало глядеть на него. Лихо остановил коляску, спрыгнул на землю и концом трости указал на землю.

– Тут встаньте, Михайло Потапович, и руку сестре подайте.

Олимпиада руку приняла и, стоило ей коснуться теплой ладони брата, как все разом переменилось. Дом точно распрямился, краски стали ярче, исчезли все несовершенства. Краска пусть