Кто шепчет в темноте? - Джон Диксон Карр

И в правой руке Мэрион сжимала револьвер, «ив-гран» 32-го калибра. Когда Майлз перевел взгляд вправо, на окна, лицом к которым сидела Мэрион, он увидел в стекле дырку от пули.

Майлз так и стоял, онемев, ощущая биение пульса во всей руке, когда у него за спиной раздался сиплый голос.

– Вы мне позволите? – произнес он.

Жорж Антуан Риго, бледный, но сохранивший присутствие духа, мелкими голубиными шажками подскакал к нему, высоко подняв керосинку, захваченную из гостиной внизу.

Справа от Мэрион находился прикроватный столик, ящик его был наполовину выдвинут, как будто револьвер взяли именно оттуда. На этом маленьком столике – Майлз замечал все эти подробности с какой-то маниакальной отрешенностью – стояла собственная лампа Мэрион, давным-давно потушенная, а рядом с графином для воды – крошечный, на одну унцию, флакончик французских духов с красно-золотой этикеткой. Майлз уловил запах духов. И ему едва не сделалось дурно.

Профессор Риго поставил на столик лампу из гостиной.

– Я в медицине совершенный дилетант, – произнес он. – Но вы позволите мне?

– Да, да, да!

По-кошачьи мягко обойдя вокруг кровати, профессор Риго поднял за запястье вялую левую руку Мэрион. Все ее тело выглядело вялым, вялым и сплющенным. Он деликатно приложил ладонь к ее груди слева, в области сердца. Судорога прошла по лицу профессора Риго. Он растерял весь свой сардонический вид, осталось лишь глубокое и искреннее потрясение.

– Прошу прощения, – объявил он. – Но эта леди мертва.

Мертва.

Это просто невозможно.

Майлз больше не мог держать лампу, так неистово дрожала у него рука, еще миг – и он просто выронит ее. Почти не чувствуя ног, он двинулся в сторону комода справа от южных окон и с грохотом поставил на него лампу.

Затем снова развернулся к профессору Риго, отделенный от него кроватью.

– Что… – он сглотнул ком в горле, – что стало причиной?

– Шок.

– Шок? Вы хотите сказать…

– Это медицинское определение, – сказал профессор Риго, – когда говорят о смерти от испуга. Сердце (вы следите за мыслью?) внезапно лишается способности качать кровь, поднимая ее к мозгу. Кровь опускается и так и застаивается в крупных сосудах брюшной полости. Замечаете эту бледность? А испарину? И эти расслабленные мышцы?

Майлз не слушал.

Он любил Мэрион, по-настоящему любил ее той бездумной любовью, какую испытываешь к человеку, которого знаешь двадцать восемь из своих тридцати пяти лет. Он подумал о Мэрион, подумал о Стиве Кёртисе.

– И далее следует, – не унимался профессор Риго, – упадок жизнедеятельности и смерть. В серьезных случаях… – Затем почти пугающая перемена произошла с его лицом, отчего щетка усов встала дыбом. – О боже! – завопил он, и этот эмоциональный возглас был совершенно искренним, хоть и сопровождался мелодраматическим жестом. – Забыл! Забыл! Забыл!

Майлз уставился на него.

– Эта леди, – сказал профессор Риго, – может быть, НЕ умерла!

– Как так?

– В серьезных случаях, – залопотал профессор, – пульс не прощупывается. И может не быть сердечного импульса – нет! – даже если прижать руку к сердцу. – Он помолчал. – Надежда слабая, но все-таки это возможно. Далеко ли отсюда ближайший врач?

– Миль шесть.

– Можете позвонить ему? Телефон здесь есть?

– Да! Но тем временем…

– Тем временем, – подхватил профессор Риго, лихорадочно сверкая глазами и растирая себе лоб, – мы должны стимулировать работу сердца. Вот что! Стимулировать сердце! – Он зажмурился, напряженно размышляя. – Поднять конечности, давление на брюшную полость и… У вас в доме стрихнин имеется?

– Боже упаси, откуда!

– Но соль-то есть? Обычная столовая соль? И игла для шприца?

– Мне кажется, у Мэрион действительно был где-то шприц. Кажется…

Если только что события развивались со скоростью урагана, теперь время словно остановилось. Каждое движение казалось невыносимо медленным. Когда жизненно важно было поторопиться, торопиться не получалось.

Майлз развернулся обратно к комоду, дернул верхний ящик и приступил к поискам. На комоде из кленового дерева стояла раскладная кожаная рамка на две большие фотографии, ярко заблестевшая в свете лампы, когда он поставил ее рядом. В одну половинку была вставлена фотография Стива Кёртиса, в шляпе, скрывавшей лысину; другая створка демонстрировала круглое улыбающееся лицо Мэрион, вовсе не похожей на ту достойную жалости кучку плоти с пустыми глазами, которая лежала сейчас на кровати.

Майлзу показалось, прошли минуты, хотя, вероятно, секунд пятнадцать, прежде чем он нашел разобранный шприц в аккуратном кожаном футляре.

– Отнесите вниз, – пробормотал ему профессор, – простерилизуйте в кипящей воде. Затем подогрейте еще воды с щепоткой соли и несите все сюда. Но прежде всего позвоните врачу. Я же займусь пока остальным. Скорее, скорее, скорее!

Когда Майлз подбежал к двери, там стоял доктор Гидеон Фелл. Он бросил последний взгляд на обоих, доктора Фелла и профессора Риго, торопливо выскакивая в коридор.

Риго, сбрасывая в себя пиджак и закатывая рукава рубашки, заговорил с напором:

– Видите это, дражайший доктор?

– Да. Я это вижу.

– Можете угадать, что́ она увидела за окном?

Их голоса затихли.

Внизу, в гостиной, было темно, если не считать великолепного сияния луны. У телефона Майлз похлопал по карману, выискивая зажигалку, и нащупал записную книжку Мэрион, которую она держала здесь вместе с двумя лондонскими телефонными справочниками, после чего набрал Кэднем–4321. Он ни разу не встречался с доктором Гарвицем лично, даже когда был жив дядя, однако голос на другом конце провода быстро задал несколько вопросов, и Майлз даже сумел дать вполне разумные и внятные ответы.

Спустя минуту Майлз был уже в кухне, которая располагалась в западной части дома, в таком же, как наверху, длинном коридоре, в середине ряда молчаливых спален. Майлз зажег несколько ламп в просторном, намытом до блеска помещении. Он включил шипящий газ на новенькой плитке, покрытой белой эмалью. Налил воду в кастрюльки и поставил их на огонь, опустив в одну части разобранного шприца под тиканье больших часов с белым циферблатом, висевших на стене.

Без двадцати два.

Без восемнадцати два.

Господь Всемогущий, да эта вода когда-нибудь закипит?

Он отказывался думать о Фей Сетон, которая прямо сейчас спит на нижнем этаже в каких-то двадцати футах от него.

Он отказывался думать о ней до того момента, пока не отвернулся вдруг от плитки и не увидел, что Фей стоит посреди кухни у него за спиной, опираясь кончиками пальцев на стол.

Дверь у нее за спиной была распахнута в коридор, зияющий темнотой. Он не услышал ее шагов по каменному полу, застланному линолеумом. Она была в очень тонкой белой ночной сорочке, поверх которой был накинут стеганый халат розового цвета, и в белых тапочках. Великолепные рыжие волосы рассыпались по плечам. Розовые ногти постукивали, тихо и неуверенно, по выскобленной столешнице.

Майлза